Джельсомина шла впереди с грустным видом, глубоко разделяя горе своего спутника, но считая ненужным оттягивать долее это свидание. Ей пришлось сообщить ему весть, которая страшно угнетала ее душу, и, подобно большинству людей с мягким характером, она мучилась этой обязанностью, но теперь, исполнив свой долг, почувствовала заметное облегчение. Они поднимались по бесконечным лестницам, открывали и закрывали бесчисленные двери, молча пробирались по узким коридорам, прежде чем достигли цели. Пока Джельсомина выбирала ключ из большой связки, чтобы отпереть дверь, браво с трудом вдыхал раскаленный воздух.
– Они обещали, что это больше не повторится! – сказал он. – Но изверги не помнят своих клятв!
– Карло! Ты забыл, что мы во Дворце Дожей, – шепнула девушка, пугливо оглянувшись по сторонам.
– Я не забываю ничего, что касается республики! Вот где держу! – сказал Якопо, ударив себя по лбу. – Остальное хранится в моем сердце.
– Это не может длиться вечно, бедный Карло, придет и конец.
– – Ты права, – хрипло ответил браво. – И даже раньше, чем ты думаешь! Но это неважно. Открой дверь.
Джельсомина медлила, но, встретив нетерпеливый взгляд браво, отперла дверь, и они вошли.
– Отец! – воскликнул браво, опускаясь на соломенную подстилку, лежавшую прямо на полу.
Истощенный и слабый старик поднялся, услышав это слово, и его глаза – глаза человека с помутившимся разумом – заблестели в ту минуту еще ярче, чем глаза его сына.
– Я боялся, отец, что ты заболеешь от этой резкой перемены, – сказал браво, опустившись на колени рядом с подстилкой. – Но твои глаза, твои щеки, весь вид гораздо лучше, чем был в том сыром подвале.
– Мне здесь хорошо, – ответил узник. – Тут светло.
Может быть, слишком светло, но если бы ты знал, мой мальчик, как радостно видеть день после такой долгой ночи!
– Ему лучше, Джельсомина! Они еще не убили его.
Посмотри, и глаза у него блестят, и на щеках румянец!
– Когда после зимы узников выводят из нижних темниц, они всегда так выглядят, – прошептала девушка.
– Какие новости, сынок? Как мать?
Браво опустил голову, чтобы скрыть боль, которую вызвал у него этот вопрос, заданный, наверно, уже в сотый раз.
– Она счастлива, отец, как может быть счастлива вдали от тебя, которого так любит.
– Она меня часто вспоминает?
– Последнее слово, что я слышал от нее, было твое имя.
– А как твоя кроткая сестра? Ты о ней ничего не говоришь.
– Ей тоже хорошо, отец.
– Перестала ли она считать себя невольной причиной моих страданий?
– Да, отец.
– Значит, она больше не мучается тем, чему нельзя помочь?
Браво взглянул на бледную, безмолвную Джельсомину, словно ища поддержки у той, которая разделяла его горе.
– Она больше не мучается, отец, – произнес он, силясь говорить спокойно.
– Ты всегда нежно любил сестру, мальчик. У тебя доброе сердце, я-то уж знаю. Если бог и наказал меня, то он же и осчастливил хорошими детьми!
Наступила долгая пауза, во время которой отец, казалось, вспоминал прошлое, а сын радовался тому, что наступило молчание: вопросы старика терзали его душу –
ведь те, о ком он расспрашивал, давно умерли, пав жертвами семейного горя.
Старик задумчиво посмотрел на сына, по-прежнему стоявшего на коленях, и сказал;
– Вряд ли твоя сестра когда-нибудь выйдет замуж…
Кто захочет связать себя с дочерью осужденного?
– Она и не думает об этом… Ей хорошо с матерью!
– Этого счастья республика не сможет ее лишить. Есть хоть какая-нибудь надежда повидаться с ними?
– Ты увидишь мать… Да, в конце концов тебе доставят эту радость.
– Как давно я никого из родных, кроме тебя, не видел!
Опустись на колени, я хочу тебя благословить.
Якопо, который поднялся было, вновь опустился на колени, чтобы получить родительское благословение.
Губы старика шевелились, а глаза были обращены к небу, но слов его не было слышно. Джельсомина склонила голову и присоединила свои молитвы к молитвам узника.
Когда эта немая сцена кончилась, Якопо поцеловал иссохшую руку отца.
– Есть надежда на мое освобождение? – спросил старик.
– Обещают ли они, что я снова увижу солнце?