– Да.
– Хоть бы исполнились их обещания! Все это страшное время я жил надеждой. Ведь я, кажется, нахожусь в этих стенах уже больше четырех лет.
Якопо ничего не сказал, ибо знал, что старик помнил время только с тех пор, как сыну разрешили посещать его.
– Я все надеюсь, что дож вспомнит своего старого слугу и выпустит меня на свободу.
Якопо снова промолчал, ибо дож, о котором говорил отец, давно умер.
– И все-таки я должен быть благодарен, дева Мария и святые не забыли меня. Даже в неволе у меня есть развлечения.
– Вот и хорошо! – воскликнул браво. – Как же ты смягчаешь здесь свое горе, отец?
– Взгляни сюда, мальчик, – сказал старик, глаза которого лихорадочно блестели, что было следствием недавней перемены камеры и признаком развивающегося слабоумия.
– Ты видишь трещинку в доске? От жары она становится все шире; с тех пор как я живу в этой камере, расщелинка увеличилась вдвое, и мне иногда кажется, что, когда она дотянется вот до того сучка, сенаторы сжалятся и выпустят меня отсюда. Такая радость смотреть, как трещинка растет и растет с каждым годом!
– И это все?
– Нет, у меня есть и другие развлечения. В прошлом году в камере жил паук; он плел свою паутину вон у той балки. Я очень любил смотреть на него. Как думаешь, он вернется сюда?
– Сейчас его не видно, – тихо сказал браво.
– Все-таки я надеюсь, он вернется. Скоро прилетят мухи, и тогда он снова выползет за добычей. Они могут ложно обвинить меня и разлучить на долгие годы с женой и дочерью, но они не должны лишать меня всех моих радостей!
Старик смолк и задумался. Какое-то детское нетерпение загорелось в его глазах, и он переводил взгляд с трещины в доске – свидетельницы его долгого заточения – на лицо сына, словно вдруг усомнившись в своих радостях.
– Ну что ж, пусть заберут и паука! – сказал он, спрятав голову под одеяло. – Я не стану их проклинать!
– Отец!
Узник не отвечал.
– Отец!
– Якопо!
Теперь умолк браво. Хотя душа его рвалась от нетерпеливого желания взглянуть в открытое лицо Джельсомины, которая слушала затаив дыхание, он не решался даже украдкой посмотреть в ее сторону.
– Ты слышишь меня, сын? – сказал старик, высовывая голову из-под одеяла. – Неужели у них хватит жестокости выгнать паука из моей камеры?
– Они оставят тебе это удовольствие, отец, ведь оно не грозит ни их власти, ни славе. Пока сенат держит народ за горло и сохраняет при этом свое доброе имя, твоей радости не станут завидовать!
– Ну хорошо. А то я боялся: ведь грустно лишиться единственного друга в камере!
Якопо как мог старался успокоить старика и понемногу перевел разговор на другие предметы. Он положил рядом с постелью свертки с едой, которые ему было дозволено приносить, и, еще раз обнадежив отца скорым освобождением, собрался уходить.
– Я постараюсь верить тебе, сын мой, – сказал старик; у него были основания сомневаться в том, что он слышал уже много раз. – Я сделаю все, чтобы верить. Скажи матери
– я всегда думаю о ней и молюсь за нее, и от имени твоего несчастного отца благослови сестру.
Браво покорно опустил голову, всячески стремясь уклониться от дальнейшего разговора. По знаку отца он вновь стал на колени и получил прощальное благословение. Затем, приведя в порядок камеру и попытавшись увеличить щели между досками, чтобы воздух и свет свободнее проходили в помещение, Якопо вышел.
Браво и Джельсомина не проронили ни слова, идя запутанными коридорами, по которым они раньше поднялись наверх, пока снова не очутились на Мосту Вздохов.
Здесь редко ступала человеческая нога, поэтому девушка с чисто женской сообразительностью выбрала это место для разговора с Якопо.
– По-твоему, он изменился? – спросила она, прислонившись к арке.
– Очень.
– Ты думаешь о чем-то страшном!
– Я не умею притворяться перед тобой, Джельсомина.
– Но ведь есть надежда. Ты же сам сказал ему, что есть надежда!
– Пресвятая дева Мария, прости мне этот обман! Ему недолго осталось жить, и я не мог лишить его последнего утешения.
– Карло! Карло! Почему же ты так спокоен? В первый раз ты говоришь об этой несправедливости так спокойно!
– Это потому, что освобождение его близко.
– Но ведь ты только сейчас говорил, что для него нет спасения, а теперь – что скоро придет освобождение!
– Его принесет смерть. Перед ней бессилен даже гнев сената.
– Неужели конец близок? Я не заметила перемены.
– Ты добра и предана своим друзьям, милая Джельсомина, но о многих жестокостях не имеешь никакого представления, для тех же, кто, как я, повидал на своем веку немало зла, мысль о смерти приходит часто. Страдания моего бедного отца скоро кончатся, потому что силы покидают его! Но, даже если бы это было не так, можно было предвидеть, что у них найдутся средства ускорить его конец.