Ночь тянулась медленно. Музыка вновь нарушила хрупкую тишину города, и гондолы патрициев заскользили по каналам. Робкий взмах руки из кабины гондолы приветствовал встречную лодку, но в этом городе тайн и подозрений редко кто задерживался, чтобы поболтать. Настороженность настолько вошла в плоть и кровь венецианцев, что они не решались даже открыто наслаждаться вечерней прохладой.
Среди легких и пестрых лодок патрициев на Большом канале появилась гондола гораздо большего размера, но весьма непритязательная на вид, и это показывало, что она предназначена для обычных нужд. Лодка двигалась медленно, словно гондольеры были утомлены или просто никуда не спешили. Рулевой искусно направлял лодку одной рукой, а три гребца время от времени лениво касались веслами воды.
Словом, о гондоле можно было подумать, что она возвращается с прогулки по Бренте 20 или с каких-нибудь дальних островов.
Неожиданно гондола свернула с середины канала, по
20 Брентa – река, впадающая в Венецианский залив.
которому скорее скользила, чем плыла, и помчалась по одному из пустынных каналов города. С этой минуты она шла быстро и вскоре очутилась в самом бедном квартале
Венеции. Там она остановилась у какого-то склада, и один из гребцов поднялся на мост; остальные гондольеры развалились на скамьях лодки, словно отдыхая.
Пройдя через мост, гребец миновал несколько узких переулков, каких много в этом тесном городе, и тихонько постучал в окно, которое вскоре отворилось. Женский голос спросил:
– Кто там?
– Это я, Аннина, – ответил Джино, бывший здесь частым гостем. – Открывай скорей; у меня спешное дело.
Аннина повиновалась, убедившись, что Джино был один.
– Ты пришел некстати, Джино, – сказала дочь виноторговца. – Я только собиралась пойти на площадь Святого
Марка подышать вечерним воздухом. Отец и братья уже вышли, а я осталась проверить засовы.
– В их гондоле поместится четвертый?
– Они пошли пешком.
– А ты ходишь по улицам одна в такой час?
– Это тебя не касается, – раздраженно ответила Аннина.
– Хвала святому Теодору, я еще не раба у слуги неаполитанца!
– Неаполитанец – знатный и могущественный вельможа, Аннина, он сам добр к своим слугам и имеет право требовать уважения к ним.
– Ему еще понадобится его могущество. Но почему ты пришел сюда в такое неурочное время? Твои посещения мне вообще не очень-то приятны, а когда я занята другими делами, они и совсем ни к чему!
Если бы гондольер и в самом деле глубоко любил Аннину, ее прямота могла бы серьезно огорчить его, но
Джино выслушал ее с тем же равнодушием, с каким она говорила с ним.
– Я привык к твоим капризам, – сказал он, опускаясь на скамью и всем своим видом показывая, что вовсе не намерен уходить. – Наверно, какой-нибудь патриций послал тебе воздушный поцелуй, когда ты переходила мост Святого Марка, или у отца твоего выдался удачный денек на
Лидо, вот гордость тебя и распирает.
– Бог ты мой! Послушать этого молодца, можно подумать, что между нами уже все договорено и он только и ждет в ризнице, когда зажгутся свечи и начнется венчание!
Да кто ты мне, Джино Туллини, чтобы так разговаривать со мной?
– А кто ты такая, Аннина, что разыгрываешь жалкие шутки с поверенным дона Камилло?
– Убирайся отсюда, наглец! Мне некогда болтать с тобой!
– Ты что-то очень спешишь сегодня, Аннина.
– Хочу поскорей отвязаться от тебя! Выслушай меня, Джино, и запомни каждое слово, потому что больше ты от меня ничего не услышишь. Песенка твоего хозяина спета, и скоро его с позором вышлют из Венеции, а заодно с ним и всех его ленивых слуг! Я же предпочитаю остаться в родном городе.
Гондольер с искренним равнодушием рассмеялся над ее деланным высокомерием. Но, вспомнив о своем поручении, он тут же принял серьезный вид и попытался успокоить гнев своей ветреной подруги, обратившись к ней в почтительном тоне:
– Да защитит меня святой Марк, Аннина! – сказал он. –
Если нам и не суждено преклонить вместе колена перед алтарем, то почему бы нам не заключить выгодную сделку?
Я привел сюда, в этот мрачный канал, к самым твоим дверям, полную гондолу такого сладкого и выдержанного вина, каким даже отцу твоему редко приходилось торговать, а ты обращаешься со мной, как с собакой, которую гонят из церкви!
– У меня сегодня нет времени ни для тебя, ни для твоего вина, Джино! И, если бы ты меня здесь не задержал, я давно веселилась бы на свободе.
– Запри-ка ты дверь, милая, и не чинись со старым другом, – сказал гондольер, вставая, чтобы помочь ей.