Марка и на тиранию сенаторов?
– Нет, синьор. Я ушел в печали и с разбитым сердцем, ибо не думал, что дож и знатные господа откажут в таком нехитром благодеянии победившему гондольеру.
– И ты не замедлил сообщить об этом рыбакам и бездельникам Лидо?
– Ваша светлость, в этом не было надобности – несчастье мое стало известно товарищам, а ведь всегда найдутся языки, готовые болтать лишнее.
– Произошло возмущение, во главе которого стоял ты.
Смутьяны призывали к мятежу и похвалялись, будто флот лагун сильнее флота республики.
– Разница между обоими невелика, синьор, разве что в одном люди плавают на гондолах с сетями, а в другом – на галерах государства. Зачем же братьям убивать друг друга?
Волнение судей стало еще заметнее. Некоторое время они шепотом совещались о чем-то, а затем секретарю, проводившему допрос, передали листок бумаги, где карандашом было набросано несколько строк.
– Ты обращался к своим сообщникам и открыто говорил о якобы нанесенных тебе обидах; ты осуждал законы, обязывающие граждан служить республике, когда ей приходится высылать против врагов свой флот.
– Трудно молчать, синьор, когда сердце переполнено.
– Вы также сговаривались целой толпой прийти во дворец и от имени черни, живущей на Лидо, требовать, чтобы дож отпустил твоего внука.
– Нашлись великодушные люди, синьор, которые предлагали это, но остальные советовали обдумать все как следует, прежде чем браться за такое рискованное дело.
– А ты – каково было твое мнение?
– Я стар, ваша светлость, и, хоть не привык, чтобы меня допрашивали знатные сенаторы, все же я достаточно насмотрелся на то, как управляет республика Святого Марка, чтобы усомниться, будто несколько безоружных рыбаков и гондольеров будут выслушаны без…
– Ах, вот как! Значит, гондольеры тоже на твоей стороне! А я-то думал, что они с завистью и досадой отнесутся к победе человека, не принадлежащего к их сословию.
– Гондольеры тоже люди, им, как и всем людям, трудно было сдержать свои чувства, когда они оказались побежденными, но, услыхав, что у отца отняли сына, они также не могли сдержать свои чувства. Синьор, – продолжал
Антонио с глубокой искренностью и поразительным простодушием, – в городе будет много недовольных, если мальчик останется на галерах!
– Это твое мнение. А много ли гондольеров было на
Лидо?
– Когда увеселения закончились, ваша светлость, они начали приходить целыми сотнями, и надо отдать должное этим великодушным людям: в своей любви к справедливости они забыли о собственной неудаче. Черт возьми, эти гондольеры совсем не такой уж плохой народ, как думают некоторые, – они такие же люди, как все, и могут посочувствовать человеку не хуже других!
Секретарь остановился, ибо он уже исполнил свою обязанность. В мрачной комнате воцарилось глубокое молчание. После короткой паузы один из судей заговорил.
– Антонио Веккио, – произнес он, – ведь ты сам служил на упомянутых галерах, к которым питаешь теперь такое отвращение, и, как я слышал, служил с честью?
– Я исполнил свой долг перед Святым Марком, синьор.
Я сражался с нехристями, но к тому времени у меня уже выросла борода и я научился отличать добро от зла. Нет долга, который все мы выполняем с большей охотой, чем защита островов и лагун.
– И всех остальных подвластных республике земель. Не следует проводить различие между отдельными владениями государства.
– Существует мудрость, какой господь просветил великих, скрыв ее от бедных и слабых духом. Я вот никак не могу взять в толк, почему Венеция, город, построенный на нескольких островах, имеет больше прав владеть Корфу или Кандией, чем турки – нами.
– Как! Неужели ты смеешь сомневаться в правах республики на завоеванные ею земли?! А может, и все рыбаки так же дерзко отзываются о славе республики?
– Ваша светлость, я плохо понимаю права, которые приобретаются насилием. Господь бог дал нам лагуны, но я не знаю, дал ли он нам еще что-нибудь. Слава, о которой вы говорите, может быть, не утруждает плечи сенатора, но она тяжким бременем давит сердце рыбака.
– Дерзкий человек, ты говоришь о том, чего не разумеешь!
– К несчастью, синьор, природа не дала силы разума тем, кого она наделила великой силой переносить страдания. Наступила напряженная тишина.
– Ты можешь удалиться, Антонио, – сказал судья, который, по-видимому, председательствовал на этих заседаниях Совета Трех. – Ты никому не скажешь ни слова о том, что здесь происходило, и будешь ждать непререкаемого правосудия Святого Марка, зная, что оно неминуемо свершится.