У сената есть на то свои причины, скрытые от понимания невежественных людей, но для души несчастного юноши было бы лучше, а для республики – пристойнее, если б она с самого начала строже отнеслась к его поступкам, – Ты говоришь о другом! Значит, не ты преступник, какого они ищут?
– Я грешен, как и все рожденные женщиной, благочестивый кармелит, но моя рука никогда не держала другого оружия, кроме доброго меча, которым я разил нехристей. А только что здесь был человек и – мне горько это говорить, – он не может сказать того же!
– И он скрылся?
– Падре, у вас есть глаза, и вы сами можете ответить на этот вопрос. Его здесь нет, и, хотя он не так уж далеко, самой быстрой гондоле Венеции, хвала святому Марку, теперь его не догнать!
Кармелит склонил голову, и губы его зашептали не то молитву, не то благодарение богу.
– Монах, ты огорчен, что грешник бежал?
– Сын мой, я радуюсь тому, что мне не придется исполнять сей тягостный долг, но и скорблю, что есть душа столь развращенная, что долг этот должен быть выполнен.
Позовем же слуг республики и скажем им, что поручение невыполнимо.
– Не торопись, добрый падре. Ночь тиха, а наемники заснули у своих весел, словно чайки на лагунах. У юноши останется больше времени для раскаяния, если его никто не потревожит.
Кармелит, поднявшийся было на ноги, тотчас сел вновь, точно им руководило сильное внутреннее побуждение.
– Я думал, что он успел уже далеко уйти от погони, –
пробормотал монах, как бы извиняясь за свою излишнюю поспешность.
– Он слишком дерзок и, боюсь, поплывет назад к каналам, так что вы можете встретиться с ним возле города.., а может быть, за ним охотятся и другие гондолы республики. Одним словом, падре, самый надежный способ уклониться от исповедования наемного убийцы – это выслушать исповедь рыбака, который давно уж не имел случая покаяться в грехах.
Люди, стремящиеся к одной цели, понимают друг друга с полуслова. Кармелит уловил желание Антонио. Он откинул капюшон, и старому рыбаку открылось лицо монаха, готового выслушать его исповедь.
– Ты христианин, и человеку твоего возраста не приходится напоминать, что должен чувствовать кающийся грешник, – начал монах.
– Я грешен, падре. Наставь меня и отпусти мне грехи, чтобы я мог надеяться на спасение.
– Молитва твоя услышана, а просьба будет исполнена.
Приблизься и преклони колена.
Антонио прикрепил удочку к сиденью, осмотрел с обычной тщательностью свою сеть, набожно перекрестился и стал перед кармелитом на колени. Началась исповедования и тяжкие переживания придали словам и мыслям рыбака достоинство, которое монах не привык встречать у людей этого сословия. Он поведал, какие надежды связывал со своим мальчиком и как они были разрушены несправедливыми и бездушными действиями государства, рассказал обо всех своих попытках освободить внука, о дерзких уловках во время состязания гребцов и символического обручения дожа с Адриатикой. Подготовив таким образом кармелита к пониманию природы греховных страстей, в которых долг повелевал ему теперь признаться, старик рассказал об этих страстях и о том влиянии, какое они оказали на его душу, привыкшую жить в мире с людьми. Он говорил просто, ни о чем не умалчивая, и речь его внушила монаху уважение и пробудила в нем горячее участие.
– Как мог ты дать волю подобным чувствам по отношению к таким почитаемым и могущественным венецианцам? – воскликнул монах, изображая суровость, которой он вовсе не чувствовал.
– Перед богом признаю свой грех! В ожесточении сердца я проклинал их, ибо они казались мне людьми, лишенными сочувствия к беднякам, и бессердечными, как мраморные статуи в их дворцах.
– Ты знаешь, что, если хочешь быть прощенным, должен сам прощать. Можешь ли ты, не тая злобы ни на кого, забыв причиненное тебе зло, можешь ли ты с христианской любовью к ближним молиться тому, кто принял смерть ради спасения рода человеческого, за тех, кто заставил тебя страдать?
Антонио опустил голову на обнаженную грудь и, казалось, вопрошал свою душу.
– Падре, – произнес он смиренно, – надеюсь, что могу.
– Не следует на свою погибель говорить, не подумавши.
Небесный свод над нашей головой скрывает око, которое охватывает взором всю Вселенную и заглядывает в самые сокровенные тайники человеческого сердца. Способен ли ты, сокрушаясь о своих собственных грехах, простить патрициям их заблуждения?
– Моли бога о них, святая Мария, как я сейчас прошу к ним милосердия! Падре, я прощаю их.
– Аминь!