Я огляделась. Рита-Мей пожирала Бобо. Она вцепилась ему в живот и вырвала зубами внутренности. Зашвырнула его кишки далеко в скалы. Рита-Лу тем временем слезла с дерева, обошла вокруг сидевшей на нем Лены, которая начала голосить громко и монотонно, и присоединилась к матери. Они ели Бобо, Лена вопила на них, но понапрасну. И вдруг она замолчала. Казалось, она утратила к происходящему всякий интерес, злость у нее ушла. Лена сорвала пучок листьев и несколько раз прижала к ране на ягодице.
Рита-Мей и Рита-Лу продолжали поедать детеныша. Лестер подошел было к матери, но она с силой его оттолкнула. Остальным шимпи, похоже, происходящее было безразлично. Только Лена, не отрываясь, смотрела на Риту-Мей и на Риту-Лу. Потом слезла с дерева и по скалам медленно направилась к ним. Она остановилась футах в шести и стала смотреть, как они поедают ее мертвого ребенка. Потом она заскулила и протянула к ним руку. Рита-Мей не обратила на этот жест никакого внимания. Лена начала кружить вокруг них. На скале она нашла какие-то внутренности Бобо, подобрала их, обнюхала и бросила. Потом снова заскулила. Рита-Мей перестала есть и пошла к ней. Лена покорно пискнула. Рита-Мей обняла ее и не выпускала почти целую минуту. Потом разжала объятия и вернулась к трупику. До конца дня Лена сидела и смотрела, как Рита-Мей и Рита-Лу лениво поедали тело ее ребенка. В сумерках, когда стая отправилась на ночлег, Рита-Мей накинула останки Бобо себе на плечи, как шарф.
Маллабар молча, с каменным лицом выслушал мой рассказ о случившемся. Мы были наедине, в бараке для переписи, дело было после ужина. Я сидела на кровати, он — у письменного стола. Я замолчала. Он смотрел в пол. Я видела, как под аккуратной бородкой у него на скулах перекатываются желваки.
— Ассистент был с вами в поле? — спросил он официальным тоном.
— Нет, он заболел, я отправила его домой.
— Так что свидетелей у вас нет?
— Боже правый, я же не в суде. Я видела…
— Мне жаль, Хоуп, очень жаль, — перебил он меня, — что вы испытываете подобные чувства.
— Какие чувства? О чем вы говорите?
— Я готов, в этот первый и единственный раз, допустить, что шок, вызванный пожаром и утратой материалов за целый год, может как-то объяснить возникновение этой… фантастической истории.
Он посмотрел на меня, на лице у него были написаны озабоченность и участие.
— Чисто же по-человечески, — продолжил он, — я могу только выразить свою боль и огорчение в связи с тем, что вы столь неприязненно и озлобленно относитесь к нам, вашим друзьям, с которыми вы вместе работаете. И, что бы вы ни думали на сей счет, мы остаемся вашими друзьями, — он встал. — Вы сильно изменились, Хоуп.
— Допустим.
— Нет, это недопустимо. И мне вас жаль.
Я едва не взорвалась, но он продолжил свою речь, не давая мне вставить ни слова.
— На сей раз я закрою глаза на случившееся, — произнес он, — но я должен вас предупредить, что если вы будете упорствовать в подобных измышлениях, если вы вынесете их за стены этой комнаты и кому-нибудь повторите, я буду вынужден немедленно расторгнуть наш контракт. — Он сделал паузу. — Что до меня, я об этом не пророню ни слова. Никому.
— Ясно.
— Вы меня понимаете?
— Я все понимаю.
— Стало быть, Хоуп, вы человек сообразительный. Так что, пожалуйста, истребите в зачатке эти глупости.
В дверях он остановился.
— Мы больше не будем об этом говорить, — сказал он и вышел.
Этим вечером я неплохо поработала. Я легла в постель, имея почти готовый черновик статьи. Заглавие для нее я тоже выбрала хорошее: «Детоубийство и каннибализм среди шимпанзе, материалы проекта „Гроссо Арборе“». Дни мирных приматов кончились.
ПОСЛЕДНЯЯ ТЕОРЕМА ФЕРМА
Кривая Пеано. Функция Вейерштрасса. Условие Коши. Правило Лопиталя. Лента Мебиуса. Предположение Гольдбаха. Треугольник Паскаля. Отображение Пуанкаре. Ряды Фурье. Принцип неопределенности Гейзенберга. Канторово множество. Парадокс Больцано. Множество Джули. Гипотеза Реймана. И моя любимая Великая теорема Ферма.
Что стоит за этими словами? Почему они вызывают у меня такое любопытство? Что в этих именах, в этих поэтических названиях столь сильно очаровывает и завораживает? Мне хочется узнать о них, понять их выяснить, почему и для чего они появились и что означают.
Я думаю, вот о чем мечтает любой математик. Чтобы его именем была названа функция, константа, аксиома, гипотеза… Наверное, то же чувство испытывает первооткрыватель, исследователь нового континента, нарекающий горы и реки, острова и озера. Или врач, в честь которого назвали болезнь, синдром, симптом. Твое имя оказывается записанным в анналы цивилизации. Навсегда.