Теперь не было ни одного цветка. Лишь пустота и одиночество. Встряхнув головой, я вновь осмотрелась и решительно подошла к двери. Лёгким движением постучала, ожидая реакции. Но её не было.
— Пап? Ты дома? Это я, Вики, — я проговорила это громко, чтобы он точно услышал. Снова стук, и тишина. — Пап, ты меня слышишь?
Я не оставляла попыток. Пыталась докричаться и колотила в дверь. Никакой реакции, он не открыл. Уже решив уходить, я совершила последнюю попытку и просто дёрнула ручку, отчего дверь тут же открылась. Она даже и закрыта, оказывается, не была.
Я мысленно ударила себя по лбу и зашла внутрь. Было душно и пахло плесенью, заставляя поморщится. Я снова окрикнула отца, но ответа снова не последовало. Я прошла в гостиную и замерла. От нехватки воздуха рот приоткрылся, а глаза в шоке осматривали увиденное.
Он умер. Труп мужчины повис посреди комнаты, а на журнальном столике рядом лежала едва заметная записка. Желудок скрутило в спазме, и к горлу подкатила тошнота. Я не могла даже закричать, словно находясь в каком-то кошмаре.
На одеревенелых ногах я подошла к нему и попыталась вытащить из петли, надеясь, что ещё не поздно. Но сил не хватило и, после нескольких попыток, я рухнула на колени, заливаясь горькими слезами. На ощупь схватила записку, проходясь глазами по кривым буквам.
«Моя милая девочка, прости меня. Пусть я больше и не должен Патрику, но я не смогу больше жить, зная о том, сколько боли принёс в твою жизнь и сколько проблем тебе предстояло расхлёбывать вместо меня. Я не сумел тебя уберечь, как просила твоя мать, а потому отправляюсь вслед за ней. Я надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня и за эту слабость тоже. Я люблю тебя, Вики Уокер. Храни свой свет ради меня.»
Я перечитывала это снова и снова, утопая в слезах эгоистичной боли и отчаянья. Я не успела. Не успела ответить на его слова любви, не успела простить. Я ничего не смогла и всё потеряла.
Не помню даже, как вызвала скорую. Мне было наплевать на громкие сирены, на вопросы врачей и полиции. Я смотрела на хладный труп своего отца и, к своему сожалению, знала, куда он отправился. Я подняла голову к нему, ощущая, как снежинки попадают на кожу, и стала шептать молитву одними губами.
— Молю тебя, Люцифер. Я знаю, что за его дурные деяния он попадёт именно в твои руки. Так позаботься о нём и не наказывай слишком жестоко. Он просто не успел встать на правильный путь, как и я. Прошу тебя, — беззвучно произнесла я, захлёбываясь солёной жидкостью, которую не успевала стирать со щёк.
Бури случаются, но рано или поздно и они проходят. Ни одна из них не будет длиться вечно.
XXVII.
Ложь. Она окружает нас повсюду, неся за собой необъятные последствия. Бывает ли ложь во благо? Определённо.
Спасая одну душу, ты непреднамеренно помогаешь ещё тысяче. И даже если ты ведом лишь своими эгоистичными целями, то в этом нет ничего плохого. Здоровый эгоизм в человеческом облике может быть неверно воспринят, но затем приходит и просветление.
Но если ты покинул любимую и канул в пучину боли, то в голову обязательно проберётся червь сомнений. Пусть она оттолкнула, пусть из её уст полилась молитва с просьбой покинуть. Но, несмотря ни на что, ты всё же идёшь на поводу и собственноручно затягиваешь удавку на горле, лишаясь кислорода и смысла жить.
Ты больше не живёшь, ты выживаешь. Так пусть та, что сослала тебя в адскую пучину, найдёт в твоих действиях истинный помысел и покается.
Ибо, если будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный.
***
Очередная пустая бутылка из-под глифта полетела в стену, разлетаясь на осколки. Губы дрогнули в ядовитой ухмылке, а мысли, не прекращая, вращались вокруг одной и той же персоны. Дни в аду сменяли ночи. Дела полностью поглотили меня, заставляя оставить Уокер в покое, выкинуть её из головы. Но это не имело результата, поскольку ночами я всё же предавался мечтам и воспоминаниям о ней.
Я не знал, сколько уже прошло времени, но каждый раз ловил себя на том, что недостаточно. Слишком мало было отведено для нас времени, и ещё меньше, чтобы откинуть женский образ в небытие разума.
Но всё вернулось на круги своя. Маска, которую я сдирал вместе с кожей лица, с каждым новым днём возвращалась снова. И лишь наедине с самим собой я мог снять её, рассматривая никому не видные шрамы.