– Кто-то придумал, что чтение книг – это самое интеллектуальное занятие на земле, – сказал Сережа, – и многие в это почему-то сразу же поверили. А между тем, писатели – это не самые яркие личности и не самые умные люди на земле. Они – самые пишущие. Эта простая истина как-то не доходила до сознания народа. И миллионы людей страны, из которой я приехал, провели свою жизнь, преимущественно в горизонтальном положении, читая книги. Они скупали подряд все, что только могли достать, и превращали свои несколько комнат в подобие библиотеки. У каждого было чем гордиться: то прижизненное издание того-то, то запрещенная книга этого.
– Ребята, но вы же все-таки что-то читали? – спросила Светка.
– Конечно, – сказал я. – Есть много книг, которые я могу открыть на любой странице, и мне будет трудно остановиться.
И я стал называть Светке все свои любимые книги.
– Ага, – сказала Светка, – а ты говорил, что ничего не читаешь.
– Две-три странички за несколько месяцев, – сказал я. – А кто тебе нравится? Только не говори, что тебе нравятся многие.
– Почему?
– А потому что так говорят все.
– Почему? – еще раз спросила Светка.
– Не знаю, потому что, наверное, опасно определять свои вкусы.
– Но мне действительно нравятся многие.
– Начинается, – сказал я.
– Что значит “начинается”? – сказала Светка.
– Имен не будет.
– Я знаю, кто нравится Светке, – сказал Сережа.
– Вперед, – сказал я.
Тут Сережа стал вспоминать, кто же нравится Светке. И когда он вспомнил, выяснилось, что я не только не читал этого автора, но даже имя его мне было неизвестно. И Светка сказала, что у нее с собой какая-то его книга и я должен прочитать ее непременно.
– Многое там просто гениально, – сказала она.
Мы, видимо, сильно проголодались. Каждый из нас заказал себе большой обед. И мы сразу сосредоточенно набросились на еду и расслабились, только когда мы окончательно разделались с закусками и когда нам принесли третью бутылку Beaujolais-Village. На всех наших стаканах была изображена Эйфелева башня. И Светка сказала, что вид с башни вызвал у нее воспоминание об одном фильме, который она смотрела недавно, и стала что-то рассказывать об этом фильме.
– Посмотри его, – сказала она мне, – тебе понравится.
– Откуда ты знаешь? – спросил я.
– Мне так кажется. Тебе он должен понравиться.
– Слушай, а вот если бы Гоголь Пушкину сказал: “Пушкин, посмотри этот фильм. Он тебе понравится”. Что, ты думаешь, Пушкин ему бы ответил?
– А тогда еще фильмов не было, – сказала Маринка.
– О, это хороших фильмов не было, – сказал Сережа, – а плохие уже были.
– А я не поняла, это тебя обидело? То, что я сказала? – спросила меня Светка.
– А как ты думаешь?
– А что бы ответил Пушкин? – спросил Сережа.
– Конечно, – сказал я Светке, – ты считаешь, что можешь предсказать мое восприятие фильма.
– А что тут такого? Я всего-навсего предположила, что тебе понравится фильм.
– А все-таки, – сказал Сережа, – что бы ответил Пушкин?
– Наверное, вот что: “Слушай, Гоголь, я тоже недавно посмотрел один фильм, и мне он совсем не понравился. Но ты, Гоголь, посмотри его обязательно. Тебе он понравится”.
– Это совсем другое дело, – сказала Светка.
– А какая разница?
– Предполагается, что Гоголю может понравиться плохой фильм.
– А о каком Гоголе вы все время говорите? – спросила Маринка.
– Который как гоголем ходит, – сказала Светка.
– Так не говорят, – сказал я.
– Как? – спросила Светка.
– Так не говорят: “как гоголем ходит”.
– А я и не говорила “как гоголем”. Откуда ты это взял? Я сказала “гоголем”.
– Нет, нет, ты сказала “как гоголем”.
– Как гоголем? С чего бы это?
– Не знаю. Я так услышал.
– Сережа? – сказала Светка.
– Вы оба правы, – сказал Сережа.
– Но ты все-таки посмотри этот фильм, – сказала мне Светка. – Вот увидишь, он тебе понравится.
– Думаю, что нет. А вот Сереже он должен понравиться.
– Так, – сказал Сережа, – а зачем Сережу-то обижать?
– Ага, – сказал я, – значит, для тебя это тоже звучит обидно?
– Конечно, – сказал Сережа.
Мы не долго сидели в ресторане со Светкой и Сережей. И когда мы попрощались с ними, то решили пойти к себе в отель пешком. На тротуарах и даже на мостовых сидели студенты из Рима и ели что-то. У них у всех были одинаковые пакеты с едой. И они все выглядели счастливыми, свободными и беззаботными.
Г л а в а 20
Они долго говорили в тот вечер – мой отец и его старый друг. Я уже лег спать, а они все вспоминали о чем-то давнем и громко смеялись. А потом они вдруг перешли почти на шепот, и я стал бояться, что смысл их разговора может ускользнуть от меня.