– Но сейчас, кажется, сообразили, что к чему, – сказал я.
– Да, – сказал Сережа. – Но самое интересное заключается в том, что народ до сих пор не понимает, что произошло. Я недавно читал статью одного, как было написано в предисловии, известного ученого-физика, философа. Так вот этот известный ученый философ совершенно серьезно писал что-то в таком духе: “Вот была могущественная держава, и, казалось, ничто не сможет ее расшатать, и вдруг по совершенно необъяснимым причинам она рухнула в одночасье”.
– Да, – сказал француз, – я тоже так думаю.
– Тебе простительно так думать. Во-первых, ты не жил нашей жизнью и не знаешь ее. Во-вторых, ты не являешься известным ученым и философом.
– Ты хочешь меня обидеть? Мои работы довольно известны...
– О, прости, – сказал Сережа, – но уж точно, что ты не философ.
– Нет, – сказал француз.
– Значит, тебе это, по крайней мере, на половину или даже на две трети простительно.
– А что тебе кажется странным в том, что сказал этот ученый?
– А то, что причины развала державы довольно очевидны. Тем, кто стоял у руля, был выгоден этот развал. Они оборонялись только до поры до времени и по неграмотности понаделали много ошибок и потеряли контроль над ходом событий.
– И мы вырвались из клетки, – сказал я.
– Да, – сказал Сережа. – Но после того как термин “приватизация” приобрел в обществе нормальное звучание, они поняли, что развал будет выгоден в первую очередь им. В девяносто первом они грудью легли, борясь против путча, и победили, несмотря на то, что большинство населения поддерживало путчистов.
– Почему же путчисты проиграли? – спросил француз.
– Кто-то должен был проиграть. А потом все эти путчисты, наверное, просто были поглупее тех, против кого они боролись.
– Что согласуется с твоей теорией, – сказал я Сереже. – Ведь они не сообразили, что развал системы им весьма выгоден.
– Конечно, они могли бы быть очень богатыми людьми. Те, которые были наверху, чувствуют себя сейчас прекрасно. Они все сейчас, в основном, заняты своими личными делами.
– А раньше?
– Да и раньше – тоже, – сказал Сережа.
– Народ имеет то правительство, которое он заслуживает, – сказал француз.
– Вот тебе на! – сказал Сережа.
– Ты, наверное, хочешь нас обидеть, – сказал я французу.
– О, нет, абсолютно нет.
– Я не помню, кому принадлежат эти слова, – сказал Сережа. – Если это было сказано за рюмкой водки, то очень, конечно, хлестко получилось. А если в здравом уме и с претензией на какую-то мысль, то, если подумать, глупость какая-то. Чем, например, я заслужил свое бывшее правительство?
– Я очень извиняюсь, – сказал француз, – я не имел в виду тебя.
– Хорошо, чем мои родители заслужили это? Они прожили всю свою жизнь, безусловно, в самом ужасном месте на земле за всю прошедшую историю человечества и, думаю, на много веков вперед.
– О, я очень извиняюсь, – опять сказал француз. – Я не хотел выразить ничего персонального.
После ланча мы распрощались с нашим французом и полезли в гору на Монпарнас. Нам хотелось посмотреть на местных художников. Было ужасно жарко. И нам все время попадались американцы, которые были чем-то недовольны. И я слышал, как один из них сказал своей жене: “Завидую я французам. Они могут поехать в отпуск в Америку, найти за умеренные деньги приличный отель с кондиционерами и пить содовую со льдом”.
С Монпарнаса открывался очень красивый вид, но художников мы там не нашли.
– Ты действительно так думаешь? – спросил я Сережу.
– Насчет чего? – сказал Сережа.
– Насчет самого ужасного места на земле.
– Конечно. А ты что думаешь?
– У меня лингвистические проблемы. Я не знаю, что такое место. Например, леса, поля и реки – они принадлежат месту или нет?
– К лесам, полям и рекам у меня претензий нет.
– Вот видишь, – сказал я.
– Слушай, – сказал Сережа, – я рассуждаю до предела просто. Они отобрали все, что было у наших дедов, и превратили их в лагерную пыль. Они упрятали наших отцов в тюрьмы, и, в лучшем случае, выпустили их оттуда больными стариками. И они держали в кандалах меня и унижали меня всю мою жизнь. Знаешь, после этого я не хочу уже думать о лесах, полях и реках. Ты не согласен со мной?
– Конечно, согласен, – сказал я.
Часть седьмая
Н ь ю – Й о р к
Я играю печальную ноту,
Я веселую мучаю скрипку,
Со знакомого фото кто-то
На меня смотрит с грустной улыбкой.
Про ушедшие в вечность моменты,
Где мы все на полжизни моложе,