— Ну, это слово можно понимать по-разному. Оно может означать «целительница», «ведунья», но есть у него и значение «ведьма». Вы все поймете, когда увидите ее.
— Так, значит, нам предстоит с ней встретиться? — спросил Брекен.
— Да, теперь вам придется с ней повидаться, а иначе будет нехорошо. После того как ты упомянул о Мандрейке... Видишь ли, это она спасла его...
И Брэн поведал им историю, которую затем, по прошествии немалого времени, Босвелл подробно пересказал и занес в «Системные Реестры», историю, начинавшуюся словами, которые теперь известны всем: «История о том, как родился и как начал свою жизнь Мандрейк, столь страшна, что она не могла бы привидеться ко всему привычным обитателям Шибода даже в кошмарных снах...»
Эта леденящая душу история глубоко потрясла Брекена, живо припомнившего, как отчаянно взывал к Ребекке Мандрейк перед тем, как погибнуть в сражении со Стоункропом. В заключение Брэн сказал:
— Видите ли, У-Pox и есть та самка, которая его нашла. Ей всегда нравились дикие места, и сейчас нравятся, так вот, она прогуливалась по горным склонам, услышала, как пищит новорожденный кротеныш, схватила его за шкирку и приволокла в систему. Говорят, кое-кто из кротов считал, что его надо прикончить, ведь он был поскребышем из выводка, над которым тяготело проклятие, но У-Pox отстояла его, она не отходила от него ни на шаг до тех пор, пока он не окреп, а потом стала внушать ему, что доверять никому нельзя, что все кроты достойны лишь презрения, и научила его драться так, как не умел ни один из обитателей Шибода. А потом он вырос и стал таким огромным, таким могучим, что уже никто не мог с ним тягаться. Забавно они выглядели, когда стояли бок о бок. Знаете, как их называли? «Fach» и «fawr» — «малышка» и «великан».
— Неужели она до сих пор жива? — спросил Босвелл. — Должно быть, она уже очень старая.
— Она успела повидать на своем веку никак не меньше шести Самых Долгих Ночей, — ответил Брэн, — и хотя она сильно одряхлела, ум у нее острый, как коготь. Здешние кроты носят ей червей и порой отказывают себе в необходимом, лишь бы накормить ее, как в свое время поступала она ради Мандрейка.
— А что стряслось с ним? Почему он покинул Шибод?
— Он разругался с ней. Говорят, он вечно огрызался на нее чуть ли не с того дня, когда она его нашла. Никто не мог взять в толк, почему она взялась о нем заботиться, ведь никто, в том числе и Мандрейк, ни разу не слышал от У-Pox ни одного ласкового слова. Они без конца ссорились, и, говорят, у нее до сих пор сохранились шрамы от последней с ним драки, после которой он и ушел от нее.
— А что Мандрейк сделал потом? — спросил Брекен.
Брэн повернулся к Келину и о чем-то его спросил. Некоторое время они говорили по-шибодски, а потом Брэн подошел поближе к Брекену с Босвеллом и заговорил совсем тихо, словно боялся, как бы его не услышали бесстрастные сланцевые стены туннеля или нечто иное, таившееся в глубинных пустотах за ними.
— Он отправился в Кастель-и-Гвин. — Брэн помолчал, дожидаясь, когда они осознают всю важность этих слов, а потом добавил: — Да, да, именно так он и сделал, именно так.
— Но почему? — спросил Брекен.— Почему?
Вместо ответа Брэн постарался как можно точнее передать картину, которую рисовало ему воображение:
— Очевидно, он двинулся через Кумер, взобравшись по его склонам, ведь другой дороги нет, и оказался в тех пустынных местах, где бродит Гелерт, Пес Шибода. До тех пор, пока вы не заговорили о нем, все считали, что Гелерт разорвал его на куски. Но, видимо, ему удалось пробраться дальше, к одной из вершин Шибода, где кротам нечем кормиться, туда, где стоят священные камни, в Кастель-и-Гвин. — Брэн умолк, и некоторое время никто не нарушал тишину.
— Но зачем? — настаивал Брекен.
— Зачем? Вряд ли кому-либо дано понять, что погнало его навстречу смерти в те края, куда никто не отваживается заглядывать. Впрочем, говорят, он объяснил это тем, что на самом деле никакого Камня нет. Нет, и все. А потому все наши Камни ничего не значат. Он хотел доказать, что Камень, которому поклоняются все кроты и который всегда почитали обитатели Шибода, не имеет никакой силы. К тому же он хотел продемонстрировать свое презрение к нашим страхам и насмеяться над нашей верой. В те времена, до эпидемии чумы, все верили в Камень и совершали ритуалы, но У-Pox настроила его иначе, во всяком случае, она уговорила его не принимать участия в наших обрядах. Да и сам Мандрейк говорил: «Если Камень и вправду есть, как он мог допустить, чтобы, едва я успел родиться, на меня обрушились такие беды?» И после того как многие жестоко пострадали от чумы, некоторые из нас решили, что он прав, понимаете?