Жизнь и смерть, мучение и наслаждение — все едино, и все это не имеет значения, и неважно, пребываешь ты в добром здравии или страдаешь от болезни. «Все едино» — эта мысль являлась лейтмотивом мучительных размышлений, одолевавших Босвелла в долгие, пронизанные болью дни, потянувшиеся чередой друг за другом после того, как Гелерт покинул их.
Брекен заботился о том, чтобы раздобыть пищу и хоть немного покормить Босвелла. Он все время изыскивал разнообразные способы, чтобы приободрить Босвелла и не дать ему погрузиться в уныние, подтачивающее силы, необходимые для того, чтобы остаться в живых.
Между тем, кто находится при смерти, и тем, кто неотлучно находится при нем и видит, как раненый истекает кровью, содрогается от боли, порой пытается улыбнуться, а порой трясется от страха, и слышит отчаянные жалобные стоны, ощущает тяжелый запах, сопровождающий угасание жизни, возникает теснейшая связь. Теснейшая связь и сознание того, что происходящее является своего рода тайной, и поэтому впоследствии тот, кто ухаживал за больным, старается забыть обо всем, что ему довелось увидеть и услышать. Подобно матери, которая не испытывает отвращения к обделавшемуся малышу, тот, кому приходится ухаживать за умирающим другом, без тени омерзения смотрит на чудовищные процессы распада живой плоти.
Такая же связь возникла между Босвеллом и Брекеном. Но есть существенная разница между раненым, прихворнувшим и тем, кто одряхлел от старости. Страдания, которые испытывает раненый, могут подорвать в нем волю к жизни, а без нее ни одно существо не смогло бы появиться на свет, взглянуть на окружающий его мир и рассмеяться.
День проходил за днем, а Брекен почти ни на минуту не смыкал глаз. Чувствуя, что Босвелл, которого он любил всем сердцем, постепенно утрачивает желание бороться со смертью, он постоянно говорил с ним, старался напомнить ему обо всем хорошем, что довелось им повидать в жизни, о каждом из ее драгоценных подарков.
На спине у Босвелла зияла глубокая рана, которая хотя и не воспалилась, но заживала плохо и причиняла ему такие муки, что он, казалось, был уже не в силах противиться смерти. Босвелл лежал на животе, почти не шевелясь, склонив голову набок: так ему было легче дышать. Лапы у него стали слабыми, как у крохотного кротеныша, и, хотя Брекен исправно кормил его измельченной в кашицу пищей, ему удавалось проглотить лишь малую часть из того, что тот давал ему, а остальное тут же срыгивал.
Но по крайней мере он время от времени спрашивал, скоро ли придет Ребекка, а значит, надежда на то, что боль отступит и он сможет жить дальше, не совсем угасла в его душе.
Брекен выкопал для них обоих нору-времянку, но на такой маленькой глубине и с таким коротким туннелем, что в нее проникал дневной свет. И ночной холод. Порой Босвеллу становилось так плохо, что Брекен буквально сходил с ума от собственной беспомощности.
— Прошу тебя, пусть он проживет до тех пор, пока не кончится дождь... пока в небе не забрезжит заря... — твердил про себя Брекен, обращаясь к Камню, умоляя его помочь его другу продержаться, пока не придет Ребекка.
Они ждали целых восемь дней, а потом Гелерт наконец вернулся. Пес разбил себе лапы, испачкался в грязи, исцарапал морду, продираясь сквозь заросли ежевики и терновника, а на левом боку виднелась глубокая ссадина.
Но Гелерт позаботился о том, чтобы Ребекка благополучно добралась до места, совершив своего рода подвиг, о котором кроты до сих пор вспоминают с восхищением и благодарностью, и подвел ее к норе на берегу реки с такой же бережностью, с какой обращался с ней на протяжении всего пути. Он не знал ни кто она такая, ни зачем ей понадобилось идти сюда, но он выполнил свою задачу, и скалы Кумера перестали нависать над ним с мрачной угрозой, а огромные кроты, маячившие среди теней, исчезли. Он поскреб лапой землю, подождал, пока Брекен не вышел к нему, а затем повернулся и отправился прочь, поджав хвост и шатаясь от усталости, чтобы залечь у себя в логове. Гелерт надеялся, что там ему удастся позабыть об этих странных кротах и помечтать о теплых летних днях, лишенных тревог и переживаний.
Сначала Брекен заметил, что Ребекка беременна, затем, что она сильно отличается от того идеального образа, который он успел создать в своем воображении за долгие годы разлуки. Она не походила на Ребекку, за которую он молился, воспоминания о которой служили ему утешением, на Ребекку, чьи ласки казались ему подобными музыке, в которой журчание воды сливалось с шумом ветра. Она была усталой, постаревшей и сильно встревоженной.