Но куда чаще жители системы заводили меж собой разговоры о том, что Брекен и Ребекка теперь вместе, и все чувствовали, какой любовью и безмятежностью проникнуты отношения этой наиболее уважаемой во всем Данктоне пары. Казалось, с тех пор как они поселились вдвоем неподалеку от Камня, в системе воцарилась мирная, благожелательная атмосфера, неожиданно, словно чудом, вдруг пришедшая на смену раздорам, которые сеял в ней Рун.
Что же до гибели Руна, то выразители общественного мнения, которое никогда не отличалось постоянством, теперь утверждали, что «этот Рун никогда мне не нравился, и мне показалось подозрительным то, что он вдруг явился сюда после стольких лет отсутствия и прямо-таки из кожи вон лез, стараясь убедить всех в том, что он желает нам добра...»
На что кто-нибудь обязательно отвечал:
— Вот и я тоже так подумал, но вслух сказать не решался, потому что мне не хотелось никого зря оговаривать, и вроде бы ничего плохого он не делал, но, конечно, у меня были свои сомнения...
И так далее, и тому подобное.
Разумеется, Комфри вновь стал всеобщим любимцем, и теперь, когда Ребекка явно отошла от дел, всем стало совершенно ясно, кто является целителем в системе.
Глядя на все это, Комфри только улыбался, но не сердился, ведь он заботился о других, выслушивая их жалобы и стараясь вылечить их, лишь потому, что сам к этому стремился, как и Ребекка, и всегда прислушивался к одному лишь Камню, не полагаясь на слова и переменчивые настроения кротов.
В начале июня за два часа до рассвета у Ребекки родились кротята, и этот выводок оказался последним в то лето. Роды прошли быстро и благополучно: казалось, четверо кротят появились на свет в мгновение ока, и Ребекка тут же принялась вылизывать своих малышей.
Это были третьи роды в ее жизни, второй выводок кротят, которых ей предстояло вырастить, и уход за ними казался ей делом очень простым и естественным, а вдобавок очень приятным.
Все время, пока длились роды, Брекен находился поблизости от Ребеккиных туннелей, но в нору к ней не заходил, хотя ему очень этого хотелось. Впрочем, по прошествии двух дней, когда кротята уже начали вовсю пищать, Ребекка сама позвала его полюбоваться на малышей.
Каким огромным показался ей Брекен. Он застыл на входе в ее нору, завороженно глядя на четверых кротят, которые непрерывно возились, шевелили тоненькими розовыми лапками, тыкаясь носиками в разные стороны, то карабкаясь друг на друга, то сваливаясь, таращась вокруг невинными, бесхитростными глазками.
Ребекка уже придумала, как назвать троих: двух самочек — Роза и Келью, а самца, который был поменьше,— Бич (Бук). Она выбрала это очень распространенное имя, зная, что бук — любимое дерево Брекена, а он не стал говорить ей о том, что когда-то Ру назвала так же одного из родившихся от него кротят.
Ребекка сказала, что пока не знает, какое имя дать четвертому кротенку. Может быть, назвать его в честь одного из тех, кого оба они очень любили, в честь Меккинса или Босвелла?
Но Брекен покачал головой. Нет, надо придумать что-нибудь другое. Конечно, очень трудно понять, на кого похож любой из малышей, но этот кротенок не напоминал ему ни Меккинса, ни Босвелла. Он оказался самым крупным из выводка, и, хотя в борьбе за право ухватиться за материнский сосок Келью всегда оказывалась первой, он отставал от нее совсем ненамного.
Брекен спокойно стоял, наблюдая за их возней. Он не придавал большого значения именам. Его одолевали совсем иные мысли, которые, как правило, приходят в голову отцам, впервые увидевшим чудо новой жизни. В такие минуты они нередко чувствуют себя беспомощными и приходят в глубокое изумление. «Неужели эти малыши когда-нибудь вырастут и станут взрослыми?» — думают они, с трепетом глядя на беспомощных детенышей, в каждом движении которых ощущается биение жизни.
Четверо кротят все возились, ползая перед ним, и Брекену вспомнилась метель, которая обрушилась на Мойл Шибод. Он подивился тому, что таким вот крохотным созданиям — кротята, которых Ребекка родила в Шибоде, наверняка были ничуть не больше этих — удалось выжить в условиях, при которых сам он чуть не погиб. Мысль об этом просто поразила его. В этот момент кротята сбились в кучу, пытаясь залезть на спину друг другу, вскидывая вверх лапы с растопыренными коготками, и ему вспомнились скалы, которые высились невдалеке от Кастель-и-Гвина, а писк кротят напомнил ему о завывавших в тех краях ветрах.