— Эри! — тонко вскрикнула Кармина и птицей слетела к рыцарю. Лорд Улин и не пытался остановить дочь, он беспомощно озирался, гадая, что делать, что сказать…
Лицо Экроланда посерело, он дышал с трудом.
Кармина плакала и не стеснялась слез, роняла их на широкую грудь рыцаря, на рубашку, и так мокрую и темную от пота. Девушка подняла голову, когда ей заслонили солнце две высокие фигуры. Сквозь влагу, застлавшую глаза, она увидела неясное сияние доспехов.
Синюрд и Тьего мягко, но решительно подняли ее на ноги, взяли рыцаря под руки и бережно перенесли его под тень навеса. Аткас умудрился раздобыть тазик с водой и тут же положил на лоб хозяина холодную тряпицу.
Магистр увидел, что дальше медлить нельзя, и встал, сцепив руки позади себя и в кровь раздирая ногтями ладони. На него со всех сторон смотрели растерянные лица, все ждали его слова. Стараясь не смотреть на бьющуюся в истерике дочь, он объявил свое решение:
— Суд богов показал… Показал, что сэр Экроланд Гурд виновен во всех описанных прегрешениях и недостоин рыцарского звания. Отныне с него снимаются все права и обязанности вместе с титулом. Также отныне никто не имеет права именовать его «сэром». Он не имеет права поручительствовать в Ордене за своего оруженосца…
Среди рыцарей поднялся шум и гам. Все разом, словно по команде, заорали.
— Я не согласен! — поднимаясь с места, громыхнул сэр Энсиваль. Его голос разнесся по всей Арене, разом перекрывая весь гвалт. Вместе со стариком встали еще несколько рыцарей, и в их глазах читался небывалый гнев. — Экроланд — рыцарь до мозга костей! Ты совершаешь ошибку, лорд Улин.
— Я все сказал, — огрызнулся магистр, сутулясь и враз становясь старше лет на десять.
— В таком случае, можешь считать и меня отказавшимся от рыцарского титула, — сказал сэр Энсиваль, срывая с себя плащ с эмблемой Красного Клинка.
Некоторые рыцари вторили ему, некоторые сели, виновато отводя глаза.
— Я считаю, — продолжал благородный рыцарь, — что Эри достоин не только рыцарского титула, который вы у него просто-напросто сейчас украли, но и паладинского, которого его незаслуженно лишили. Я не хочу вдаваться в детали, не хочу знать, в чем вы его обвиняли на вчерашнем Совете, но вы поступили мерзко и неблагородно. Не зря суд богов не использовался много десятилетий! Сегодня Талуса здесь не было!
Лорд Улин кинул умоляющий взгляд на Сегрика. Уж он-то прекрасно умел обходиться с рыцарями старой закалки, находил уместные доводы и приводил безошибочные аргументы, но Теллер равнодушно отвернулся, позволяя Грего закрепить на себе латы, его, казалось, не интересовала вопиющая перепалка.
— Ты, сэр Энсиваль, разговариваешь с магистром, — бледнея, напомнил лорд Улин. — За такие слова можно и головы лишиться!
Энсиваль прищурился, окинул магистра с ног до головы уничтожающим взглядом так, что тот сразу вспомнил, что много лет не доставал меча из ножен, носил его, как украшение и знак своего положения, а отнюдь не для сражений… А вот старый рыцарь и месяца не проживал без славного боя, вызывался во все походы, коими славился Орден.
— Я сказал, что думаю, — пробасил, наконец, Энсиваль тоном столь холодным, что им можно было заморозить небольшое озеро.
У магистра задрожала нижняя губа. Усилием воли сдержав горькие слова, просившиеся с губ наружу, он выпятил подбородок и негромко сказал:
— В таком случае, все вы — отказавшиеся от рыцарского звания, — объявляетесь в Вусэнте вне закона! До захода солнца вы должны покинуть город, иначе вас арестуют и казнят, как государственных преступников.
На миг в глазах Энсиваля мелькнуло нечто, похожее на пылкий юношеский вызов.
— Отлично, — воскликнул он и, бросив плащ себе под ноги, прошел по нему и направился к выходу. На плаще забелели четкие отпечатки сапог, прямо на изображении красного клинка. Три десятка рыцарей последовали за ним по ступенькам, некоторые тоже кидали плащи под ноги, другие же просто комкали их и небрежно совали подмышку. Кое-кто остался сидеть, некоторые даже воровато натягивали бездумно снятые плащи обратно на начищенные латы.
Кармина было встрепенулась, устремилась за уходившими всей душой, но двое верных отцу рыцарей одновременно притиснули ее и зажали меж собой, чтоб даже трепыхнуться не посмела.
Сжимая и разжимая вспотевшие кулаки, магистр с бессильной яростью смотрел, как уходят лучшие из лучших, как внезапно пустеет Арена, а остаются самые юные, самые безголовые… Внутри него росло черное и неприятное ощущение невосполнимой утраты, бездарной потери.