Только в некоторых садиках, разбитых вокруг домов, виден хоть какой-то порядок. После буйной зелени Медовых Лужаек эти садики выглядят просто смешно.
В груди у Аткаса росло странное нехорошее чувство. Он прижал руку к сердцу и склонился к гриве Солемны, прошептал ей на ухо: «Тише, девочка, тише». Когда лошадка замедлила ход, он с необыкновенной ясностью понял, что не уедет отсюда без Цилы. «Я все объясню хозяину, — решил он. — Он сможет меня понять. Я даже отдам ему деньги, лишь бы он взял ее в услужение».
Приняв решение, Аткас глубоко вздохнул и слегка поторопил Солемну. Вот уже и улица, на которой он живет. Запах, которого он раньше просто не замечал, теперь заполз в ноздри: мерзкий, вонючий, в нем различались тухлая рыба, нечистоты, и еще что-то совсем пакостное.
Юноша пытался подавить приступ тошноты и потому не сразу заметил некоторое оживление у двери, ведущей в их с Цилой подвал. Там столпились его знакомые и соседи и что-то бурно обсуждали, крича и размахивая руками.
Аткас уже было тронул сапогами бока Солемны, намереваясь подъехать ближе, как кто-то вырвал поводья из рук.
— В чем дело? — возмутился Аткас, оборачиваясь.
На него совершенно безумными глазами смотрела знакомая старуха, Тискла. Иногда она соглашалась посидеть с малышом, иногда — нет, но юноша с роду не видел у нее столь ненормального выражения лица.
— Чего тебе, Тискла? — недовольно осведомился оруженосец, до сих пор ни разу к старухе столь непочтительно не обращавшийся. Но сейчас все изменилось. У него куча денег, и он не считал нужным носиться с какой-то там сумасшедшей, как с писаной торбой.
— Ты… Ты жив! — выдохнула старуха, выпучивая бесцветные глаза. Рот, изборожденный глубокими поперечными морщинами, приоткрылся, в уголке показалась слюна.
Аткас спрыгнул с Солемны, не желая, чтобы кто-то увидел его и эту мерзкую старуху.
— Что ты там мелешь? — резко бросил он. — Разумеется, я жив и здоров! Пощупать себя не дам, перебьешься.
— А мы полагали тебя мертвым, — прошамкала старуха. — Цила все глаза о тебе уже месяц как выплакала.
— Цила?.. — ошарашено повторил Аткас, невольно прислоняясь в поисках поддержки к теплому боку лошади. — Что ты такое говоришь, Тискла? Ты что, выжила из ума, пока я был в отъезде?
— Ниоткуда я не выжила, — упорствовала старуха. — Да только Торик быстро твою зазнобу утешил. Оплакала она тебя, да и забыла.
— Я не понимаю, он что, не передавал ей денег? Я же послал с ним уйму денег для нее и малыша!
— Нет, ничего он не передавал. Мы же тебя мертвым почитали, а мертвые, они денег не передают. А что до Торика… Он разбогател, знатным купцом заделался, и частенько приезжал к Циле с богатыми дарами. Как-то ее малыш захворал, так он из Орлувина священника привез, да заплатил ему полновесными серебряными монетами.
Аткаса больно резануло по уху слово «ее», словно ребенок никаким образом ему не принадлежал, а был только Цилин. Он, словно загипнотизированный, смотрел на бледное лицо старухи. То, что она говорила, не укладывалось в голове. Должно быть, она сошла с ума. Надо срочно разыскать Цилу и посмеяться вместе с ней над этой старой идиоткой.
— Торик позвал ее замуж, — спокойно продолжала старуха, не замечая смятения, которое охватило Аткаса. — Она подумала-подумала, да и согласилась. А что? Очень хорошая партия для такой дурочки, как она. Да еще и ребеночек у ней, так что лучше ей нипочем не найти.
Аткас пошатнулся и прикрыл глаза ладонью. Еще он хотел закрыть уши, но боялся, что не устоит на ногах и рухнет, если откроет лицо и взглянет на эту улицу. Тискла же болтала и болтала:
— Хитер оказался Торик, что и говорить! Приглядел, значит, какая пригожая девка у его друга, да и хвать ее! Если б ты ее не спортил, Аткас, может, она и еще лучше бы устроилась, не госпожой, а светлостью бы стала…
— Где она? Что там крутятся эти люди? — слабым голосом спросил Аткас, с усилием отнимая ладонь от лица.
— Свадьба у них… Думается мне, вряд ли ты будешь на ней желанным гостем. Цила переезжает к нему, а тут спор идет, кому подвал достанется. Торик, между прочим, говорил, что тебя в Вусэнте на воровстве поймали, а в тюрьме забили насмерть. Врал, получается? Ты что же, сбежал?