Экроланд стоял, потрясенный. Сам он всегда отказывался присутствовать на подобных советах, считая смешной саму мысль о том, что рыцарь может быть в чем-то виноват. «Рыцарь, — бывало, говорил он, — это человек с высокими моральными принципами, в рыцари избираются лучшие из лучших. Среди них нет преступающих закон. Если рыцарь преступает закон, значит, либо закон неверен, либо это было обусловлено строжайшей необходимостью, и за поступки свои он ответит не перед людьми, но перед богом».
— Сегодня? Во сколько? — пытаясь сохранить спокойствие, сказал Экроланд. Его грудь от волнения вздымалась, но он не позволил себе вздыхать с шумом, словно какая-нибудь чувствительная дамочка.
— В шесть часов. В Холле, — уточнил Рапен, его толстые ручки проворно собрали письма, — так что ждем тебя! — и с сарказмом добавил, — сын мой.
Экроланд склонил голову.
***
Только закрылась дверь за Рапеном и Орвальдом, как вбежала Дженна и бросилась рыцарю на грудь.
— Эри, Эри! Что же теперь будет? Тот рыцарь, Терин, связал Вила и кинул его в карету, как преступника! А Вил и не думал сопротивляться! Почему?
— Все в порядке, маленькая, — улыбнулся Экроланд, с некоторым усилием отрывая от себя Дженну. — Вечером мне надо будет ненадолго отлучиться, так что оставайся здесь за хозяйку. А о Виле не беспокойся. Я позабочусь о нем.
С трудом удерживая обеими руками топор варвара, вошел Аткас. Он был бледен и несчастен.
— Сэр Экроланд! — торжественно обратился он. — Мастер Вил просил передать вам, что он уезжает в Вусэнт. Не по своей воле. Он просил вас сберечь его топор и не забывать о его семье. Топор, сказал он — это его честь, и только в ваших руках она будет сохранена должным образом. Также он сказал мне, что, возможно, его убьют. В этом случае он попросил, чтобы вы оставили топор себе на память и позаботились о будущем его дочерей, а жену пристроили работать у себя дома.
В конце этой маленькой речи голос Аткаса предательски задрожал и сорвался. Дженна тихо заплакала. Ей вовсе не было жаль варвара, она плакала от страха за свою участь, представляя, что не сегодня-завтра придут рыцари, возьмут ее под белы рученьки и поволокут прямиком на костер.
Экроланд бережно принял топор и постоял две секунды без движения, затем повесил его на стену, к остальному оружию.
— Воля моего друга будет исполнена, Аткас. Больше он ничего не сказал?
— Нет, сэр, — ответил юноша и склонил голову. — По правде сказать, он никогда много не говорил.
Эта неказистая шутка не имела никакого успеха. Да, раньше и рыцарь, и домашние весело подтрунивали над замкнутостью варвара, но отныне этому пришел конец. Дженна поежилась. Даже она, не любившая варвара больше всех, почувствовала укол жалости к Вилу.
Экроланд приказал:
— Ступай на конюшню, Аткас, и запряги лошадей в лучшую карету. Отныне ты назначаешься главным конюхом, пока не вернется мастер Вил. Достань мои парадные доспехи. Ближе к вечеру меня ждет поездка.
— Куда ты, Эри? — со страхом воскликнула Дженна и перевела взгляд на стену, где топор выделялся среди другого оружия суровостью линий и пестрыми узорами на топорище, напоминая самого варвара. — Ты едешь выручать Вила?
— Боюсь, что нет, — горько усмехнулся рыцарь и поднял руку. — Так, достаточно вопросов! Аткас, ты еще здесь? Бегом в конюшню. Дженна, ступай и скажи госпоже Сакаре, что к ужину меня не будет.
***
Стараясь не бряцать оружием и доспехами, рыцари занимали свои места в большом зале. Они тихо переговаривались и негромко спорили. На троне посреди зала никого не было. Лорд Улин должен был прийти с минуты на минуту. Виновник собрания — сэр Экроланд Гурд — тоже еще не подъехал.
Зато Сегрик был уже здесь. Он много и громко говорил, а собравшиеся вокруг него молодые рыцари согласно кивали и одобрительно гудели.
За ними наблюдали рыцари постарше, которые сидели прямо перед троном (подобная близость к магистру была привилегией, которой удостаивались именно старшие по возрасту). Им совершенно не нравился повод для собрания. Они ворчали, и ворчание их разносилось по залу подобно звукам, которые издает пролетающий мимо шмель.
Почти каждую минуту тяжелые створки раскрывались, и слуга в нарядной, расшитой золотыми нитками ливрее объявлял входившего.
Напряжение росло. Сегрик настолько повысил голос, что секретарь, сидевший за столом перед троном и почесывавший за ухом пером, счел своим долгом попросить его замолчать. Но рыцарь не угомонился и, лишь слегка понизив голос, продолжал в чем-то убеждать молодых мужчин.