Стараясь не потревожить шумом больного, Дженна, мягко шагая по ковру, прошла к кровати и медленно опустилась на стул. С жалостью посмотрела на мечущегося рыцаря и осторожно взяла его за руку. Пальцы Экроланда были горячие, словно в его жилах текла расплавленная сталь.
— Милина скоро придет, — негромко сказала девушка, надеясь, что ее слова дойдут до воспаленного сознания. — Потерпи чуть-чуть. Она готовит целебный бальзам.
Поправляя подушку, Дженна случайно коснулась волос рыцаря. Обычно такие славные, золотистые, сейчас они свалялись в бурые колтуны. Она сморгнула слезы и еще раз пожала охваченную жаром руку, хотела было сказать еще что-нибудь утешительное, как вдруг Экроланд заговорил. Дженна впервые слышала такой голос — полный холодного гнева, скрипящий, некрасивый:
— Презираю, — проговорил вначале он негромко, но затем его голос окреп. — Презираю, презираю!
Воспаленный рот искривился, в уголках губ запузырилась кровь, и рыцарь закашлялся. Дженна нерешительно взглянула на дверь. Позвать на помощь? Ее взор вновь переместился на рыцаря, такого слабого, такого больного.
— Шлюха, портовая шлюха! — в голосе бредящего Экроланда сквозило возмущение, и опять — эта странная ярость. Дженна в тревоге склонилась над ним, погладила пылающий лоб и пробормотала слова успокоения, но рыцарь не унимался.
— Дрянь-девка, последний разлив. Чего ты хочешь — порт! — внезапно его тон изменился, и своим всегдашним, ровно-благодушным голосом Экроланд без запинки продолжал, — конечно, Эста. В Медовых Лужайках ты найдешь кров и хлеб. Оставайся, тебя никто больше не обидит. Обещаю!
Тело рыцаря изогнулось дугой, и он почти выплюнул в лицо ошеломленной Дженне:
— А я свое слово держу! Я честный! Честный!
Дженна в испуге отшатнулась, но тут же пересилила себя и придвинулась ближе, ловя размахивающие в пустоте руки и с немалым трудом укладывая рыцаря обратно на подушки. Худо ему, ох худо! Скорее бы Милина заканчивала свое снадобье.
Загремел и упал с прикроватного столика кувшин, снесенный рыцарем. Его губы продолжали что-то шептать, иногда он начинал бормотать, но слова разобрать было невозможно. Тут он резко повернул голову к стене и ясным голосом произнес:
— Ты трус, ясно? Трус и мерзавец, каких поискать. Ничего путного из тебя не выйдет. Прав был Сегрик, тысячу раз прав! Ты — ничтожество, Аткас, и даже Свардак тебя не перевоспитает! Но долг превыше всего… Боги, эти все мысли, как много мыслей, у меня голова уже пухнет от мыслей… Долг, я теперь всем должен!
Дженна наморщила лоб. Она перестала вообще чего-либо понимать. Аткаса в комнате, конечно, не было, но почему Экроланд к нему обращается, да еще и с такими обидными словами? Жаркая рука схватила ее запястье, она даже вздрогнула от неожиданности. Рыцарь смотрел прямо на нее, а сквозь повязку на лице просачивалась и падала на белое белье кровь. Глаза у рыцаря были хуже, чем у самого последнего сумасшедшего, но мгновениями в них вспыхивало осмысленное выражение.
— Суэта, — протянул он опять другим тоном. Сейчас в нем были страсть и удивительная нежность. — Суэта, любовь моя! Почему все вокруг настолько плохо?
— Успокойся, Эри, — с тревогой сказала Дженна. — Тебе станет хуже, если ты будешь и дальше трепать языком. Помолчи, пожалуйста!
Рыцарь слабо улыбнулся и вдруг сжал ее запястье так, что хрустнули косточки. Дженна попыталась выдернуть руку, но он выкрикнул в ее сторону:
— Суэта! Твоя смерть изменила меня… О, как бы я хотел и далее оставаться в неведении! В блаженном, бездеятельном неведении!
Дженна прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли. Внутри нее разгорался жадный огонек любопытства. Она подавила в себе порыв остановить Экроланда, заставить его замолчать. Вместо этого она наклонилась еще ближе и положила прохладную ладонь ему на лоб. Экроланд заморгал, пряча под веками мутные глаза. На потрескавшихся губах появилась слабая улыбка.
— Суэта… — в его голосе разлилось блаженство, он откинул голову и попытался поцеловать ее руку. — Ты простила меня, правда?
— Да, — коротко ответила Дженна, чувствуя, что от волнения у нее начинает сбиваться дыхание.
— Я знал, что путь к искуплению будет долог, — поделился с ней рыцарь. — Но я знал также, что рано или поздно он завершится. Моя любовь, с твоим прощением я обрел крылья. Сколько лет ты снилась мне! Теперь мы никогда не разлучимся.
— Никогда, — протянула Дженна, подпустив в голос мелодичности, свойственной, по ее мнению, принцессам.
— Я так и знал, — рассуждал рыцарь, обратив лицо к потолку, — что твоя душа, заключенная в аслатине, получит свободу. Там, в Эстоке, ты освободилась, а сейчас пришла ко мне. Я должен был раньше догадаться и разломать свой меч! Прости же еще раз, — за недогадливость. Сколь же о многом хочу рассказать я тебе! Мне было тяжело, очень тяжело. Поверь, Суэта, это так сложно: быть кротким и смирным, безропотно сносить выпады Теллера, молчать о том, о чем умалчивать нельзя… Я чувствовал себя так, словно руками раздвинул себе ребра, вырвал прежнее сердце и вставил на его место иное, из чистого золота. Оно холодное и колючее, заставляет меня поступать так, как мне не свойственно. Мой же обет связал меня по рукам и ногам, я в западне!
— Какой обет, Эри? — тихо, чтобы не спугнуть его признаний, спросила Дженна, но рыцарь ее не услышал.
— Вначале было сложно. Ты и представить себе не можешь, насколько! Я же не привык быть таким… уступчивым, ты же знаешь меня. Я огляделся вокруг и принялся творить добро. Думал, меня быстро сочтут сумасшедшим и упекут в тюрьму, но этого не произошло. А знаешь, почему?
— Не знаю, — сказала Дженна и погладила рыцаря по волосам.
— Все стали думать, что я чуть ли не святой. Все, но не Рапен. Этот хитрый толстяк меня насквозь видел, видел и недолюбливал. Он понял, что все мои поступки совершаются вовсе не из-за природной доброты… А я пытался стать таким, каким всегда меня видела ты, — не злобным фанатиком Талуса, но мягким и сердечным человеком, защитником слабых, помощником угнетенным. Ты думала, что я и есть такой, что я всегда привечал обиженных и утешал страдальцев. Нет, Суэта! Я был другим, совсем другим! Я хотел быть паладином! Я хотел сражаться на границах Твердикана с порождениями Тьмы! Я хотел уничтожить Сегрика на суде богов! И мне было в тысячу раз больнее быть пораженным от руки Сегрика, чем убивать тебя!
Рыцарь замолк, тяжело дыша после длинной тирады. Дженна тоже молчала, ошеломленная. Она не вполне была уверена, что хорошо расслышала последние слова. Ей показалось, или он и впрямь сказал, что…
— Я увидел эту ведьму и сразу понял, что она удивительно похожа на тебя, — тихо продолжил Экроланд. Чтобы его услышать, Дженне пришлось склониться ухом к самому рту. — Когда я спасал ее от жадных до крови рыцарей, прежде всего я спасал тебя. Искупление каждый час, каждую минуту, Суэта… Я сотни раз каялся перед тобой, но ты была жестока, как всегда. Почему только сейчас ты простила меня?
— Но ты… убил меня, — неуверенно отвечала Дженна. Непрошенная слезинка выползла на щеку и капнула рыцарю на грудь.
— Да, убил! — страшно вскричал Экроланд. — Но чего еще ты ждала, открываясь мне? Я всегда боролся с последователями Неназываемого, и очень глупо было полагать, что моя любовь тебя спасет от их участи! О, эта жуткая, жуткая ночь… Помнишь, как ты мечтала, что мы уединимся в благодати Медовых Лужаек, что будем неразлучно жить там до конца наших дней? Еще ты говорила о детях, смеялась и лепетала, что у нас будет два сына и дочь, хотела, чтобы я вырастил из сыновей доблестных воинов, а сама обещала позаботиться о том, чтобы воспитать юную леди. Молю, пойми меня! Я же любил целомудренную красивую девушку, дочь короля, нежную принцессу, капризную властительницу моего сердца, а вовсе не богомерзкую ведьму! Да, моя любовь не вынесла такого ужасного испытания, разлетелась в пыль… Но тут же возродилась! И уже когда я вытаскивал окровавленный меч из твоего бездыханного тела, я осознал, что любил всю тебя, целиком. Я убил тебя в исступлении обманутого. Мне казалось, что несколькими простыми словами ты разом лишила меня чего-то безумно важного, украла что-то бесценное. Но так мне только казалось, ибо на самом деле ты была цельной, просто я был слеп. Без этой червоточины, без проклятия Неназываемого твой дух был бы пресен. Но я списывал все на твое воспитание, думал: «Она принцесса, чего же ты хотел? Ей судьбой суждено быть такой нервной, на изломе; капризной и требовательной»…