— Свадьба у них… Думается мне, вряд ли ты будешь на ней желанным гостем. Цила переезжает к нему, а тут спор идет, кому подвал достанется. Торик, между прочим, говорил, что тебя в Вусэнте на воровстве поймали, а в тюрьме забили насмерть. Врал, получается? Ты что же, сбежал?
— Не был я ни в какой тюрьме! Бред! Я же оруженосцем служил у благородного рыцаря! — закричал Аткас, так, что люди у подвала обернулись к ним и тут же зашептались меж собой.
Тискла нехорошо усмехнулась:
— Ага, у рыцаря, как же. Может, и драконов воевать вместе ездили? Нашел дуру!
Она заковыляла прочь от него, торопясь заявить свои права на подвал. На их с Цилой подвал. Бывший.
Где-то в груди стал расти холодный склизкий ком, противным шматом ложась на сердце. Аткас чувствовал, как с каждым ударом оно бьется все медленнее и медленнее. «Сейчас оно окончательно остановится, — отрешенно подумал он. — И я упаду на землю. Впрямь умру, как того желает Торик».
Кулаки сами собой сжались, а сердце помедлило немного, и вдруг быстрыми толчками вновь погнало кровь по венам. Кровь прилила к щекам, и Аткас чуть не задохнулся от нахлынувшей ярости, которая окрасила все вокруг в красный цвет.
— Я… Я убью его! — негромко, но свирепо сказал он, а в горле что-то заклокотало, словно вот-вот оттуда должен был вырваться львиный рык.
Одним движением он забросил себя на Солемну и помчался к площади, низко пригибая голову к гриве, чтобы еще кто-нибудь его не узнал. Недалеко от ратуши, где приезжий священник обычно венчал жителей Стипота, он остановился и привязал Солемну к дереву.
Церемония подходила к концу. Из раскрытых настежь дверей ратуши доносились взрывы смеха и радостные возгласы. Снаружи небольшими группами стояли незнакомые Аткасу люди в нарядной одежде, они тоже смеялись и вовсю горланили. На нескольких повозках покоились здоровенные бочки с вином, каждый желающий подходил, и ему наливали полную чарку. Несколько бродячих музыкантов довольно ладно исполняли веселую музыку на двух флейтах и барабане.
Каждый звук этой мелодии словно раскаленной струной резал Аткаса по сердцу, оставляя глубокие ровные раны. Он притаился за толстым стволом дерева и замер, в волнении ожидая, когда из ратуши начнут выходить люди. В пальцы удобно легла рукоять кинжала. Странным образом она придавала сил и заставляла сердце биться ровнее. Юноша, крепче и крепче стискивая рукоять, напряженно наблюдал за входом.
Первым вышел Торик. Он прямо-таки сиял, его рожа была краснее, нежели обычно, а толстое тело облегала нарядная одежда с золотой вышивкой. Бороду, обычно нечесаную и торчащую в разные стороны неопрятными кустиками, ему обильно напомадили и заплели в косички, словно он был не человеком, а гномом.
За ним скромно, но с гордо поднятой головой шагала Цила, изменившаяся почти до неузнаваемости.
Аткас пошатнулся в своем убежище и вогнал ногти левой руки в податливую кору дерева, кроша ее на мелкие кусочки и словно стремясь полностью содрать этот защитный древесный покров.
На Циле красовалось очень знакомое платье. На стоящем воротничке прихотливо извивалась серебряная нить; корсаж плотно обнимал высокую грудь, низкий вырез, однако, был целомудренно скрыт пеной белоснежных кружев; в декоративных разрезах на пышной синей юбке желтели шелковые вставки. Сколько раз Аткас в тоске смотрел на это платье, гадая, когда же его кто-нибудь купит у портнихи, и он перестанет, наконец, на него облизываться? Он даже приблизительно не смог бы сказать, сколько оно стоит, это платье из мастерской напротив их с Цилой подвала, но точно знал, что очень, очень много золотых.
Волосы Цилы были уложены в высокий пучок, однако несколько рыжеватых прядок были умышленно выпущены наружу и локонами падали на спину. Среди венка из живых цветов поблескивала на солнце маленькая серебряная подвеска с ярким голубым камешком, спускавшимся на середину лба. Губы Цилы застенчиво улыбались, но в глазах сияло и переливалось счастье.
Торик обернулся и по-хозяйски указал пальцем рядом с собой, и Цила, не помедлив и мгновения, рванулась к нему, чуть не запутавшись в юбке. Самодовольно улыбаясь, Торик погладил ее по голове, в пальцах застряли цветы и он, недолго думая, их небрежно оборвал. Дальше они пошли, держась рядом, девушка уцепилась за локоть мужа и все-таки отстала на четверть шага, словно не решаясь идти с ним наравне.
За молодоженами величаво выступала незнакомая старуха, державшая на руках малыша.
Его малыша.
Даже издали Аткас заметил, что ребенок сильно подрос и заметно поправился, его тельце округлилось, видать, из-за хорошей еды. В бархатном костюмчике он напоминал сынишку какого-нибудь лорда. Малыш ничуть не возражал, что его несут чужие руки, и с любопытством осматривался вокруг, не проявляя никакого желания заплакать.
Подумать только, ведь они его даже не назвали. Малыш да малыш… Иногда Аткас, особенно перед сном, пытался перебирать в уме известные ему имена, но так ничего и не придумал. В конце концов он решил, что одна голова — хорошо, а две лучше, поэтому ему стоит подождать, пока они с Цилой не встретятся. Он хотел, чтобы они вдвоем назвали сына.
Наверное, сейчас у малыша уже есть какое-то имя. Может, даже Торик его предложил. Все может быть.
Смеющиеся девушки, в которых Аткас узнал подружек Цилы, осыпали молодых яркими тряпичными лоскутами. Разноцветный дождь вызвал у всех бурю восторга, многие кричали: «К счастью! К счастью!».
И ни единой черточки грусти не усмотрел Аткас на челе бывшей любовницы. Она беззаботно смеялась, ловила в ладони цветные лоскуты, а потом обернулась и стала с нежной заботой вынимать их из волос Торика.
Какую там историю пересказывал Слэм? Что-то про двух влюбленных, Талину и Дариана… Содержание Аткас помнил плохо, но конец врезался в память: Дариан зарубил свою любимую, ее мужа, а потом и себя. Или уже позже его повесили?
Чувствовал он себя в точности как тот Дариан. Искушение выскочить прямо перед Ториком и вонзать в него кинжал, пока он, окровавленный, не рухнет под ноги Цилы, было очень велико. Юноша уже не чувствовал пальцев, которые обхватили рукоять кинжала, они занемели и не могли бы отлипнуть от прохладных металлических выступов при всем желании.
Процессия двинулась куда-то по улице. Молодожены шли пешком. Торик щедро зачерпывал из поясного кошеля горсти медных монет и расшвыривал их над головами зевак и прохожих. Там, где падали деньги, происходило секундное замешательство, а потом люди торопливо опускались на землю и собирали красные кружочки, стукаясь лбами, но не допуская никаких ругательств.
Ну, сию минуту или никогда! Аткас, задержав дыхание и ощутив тяжелые и частые удары сердца, бьющегося где-то в глотке, стал медленно считать про себя до пяти. Решиться или нет? Взять на себя грех?
Они уходили все дальше и дальше, вокруг бурлили водовороты людей, собирающих «счастливые» монетки, им сопутствовали рваные звуки инструментов, на которых пытались играть на ходу музыканты… На утрамбованной земле остались лежать оранжевые, голубые и красные лоскутки ткани, поломанные стебли ранних цветов и разодранные на лепестки бутоны. Процессия уходила вдоль по улице, а Аткас все никак не мог решиться. Он опустился перед деревом, надежно укрывшим его от праздных наблюдателей, на колени и уперся в ствол лбом и руками, чувствуя шероховатость коры и с мукой расцарапывая об нее кожу.
«За что, о боги, за что? — бился и стучал в голове вопрос, на который было бы сложно найти ответ и мудрецам. — Почему я чувствую, что не имею права разрушать их счастье? Подошла бы ко мне Цила, появись я там? Осмелилась бы она бросить Торика? Неужто она вышла за него замуж из-за денег… Она не будет со мной счастлива! Я и свою-то жизнь не могу устроить, что уж говорить о ее».
Глубокий вдох — и перед ним раскрылась вся гамма запахов проснувшейся древесной жизни. Терпкий и в то же время свежий аромат щекотал ноздри и в то же время странным образом успокаивал. Солнце ложилось мягкими пятнами света сквозь светло-зеленую листву и сглаживало острые углы отчаянных мыслей.
Несколько отрешенно Аткас подумал: «Я оруженосец. Мне предстоит поездка в самый красивый и великолепный город Роналора. Да любой на моем месте счел бы себя счастливцем! А Торик пусть идет прямиком в Свардак. И Цилу захватит вместе с со… Нет, а Цила пусть будет предоставлена сама себе».