И он пошел прочь, в сторону, противоположную той, в которой удалилась свадебная процессия. Помедлив, он все же подобрал с земли яркий, трепещущий в ладонях малиновый лоскут. Позже он его спрячет подальше, в укромный кармашек на одежде, но сейчас Аткас просто скомкал тряпочку и небрежно убрал за пояс.
***
На востоке небо окрасилось бледно-розовым. Четкие черные деревья стражами встали на дороге и тихим шорохом ветвей провожали медленно ехавшего Аткаса. Предрассветная мгла начала рассеиваться, повсюду на траве и листочках низко стелющегося по земле кустарника виднелись мягко поблескивающие капельки росы. Изредка кое-где проснувшиеся птахи заводили несмелые трели, словно распеваясь перед основным выступлением.
На дороге в обе стороны было пусто, никто никуда не ехал в этот ранний час. Свежий воздух казался густым и плотным, казалось, что его можно зачерпнуть рукой и отведать. Ночная прохлада еще не отступила, а редкие дуновения ветерка были ощутимо холодными и заставляли юношу зябко вздрагивать.
В деревнях, которые он неспешно проезжал, над некоторыми домами уже стояли столбы серого дыма: там готовили завтрак, но большинство людей еще сладко спали и видели десятые сны. На стремительно голубеющем небосводе белыми контурами проступал лик луны, видный даже днем. Месяц Грез Луны не зря получил свое название. Ночью, когда Аткас мучился бессонницей и смотрел в звездное небо, луна поразила его своими размерами, ее округлые бока занимали, казалось, полнеба, а розовато-серый свет позволял читать, не напрягая глаз. Впрочем, ему было не до книг, даже умей он читать.
Грустные, даже страшные мысли приходили ему в голову этой ночью, когда он, закинув руки за голову, глядел широко открытыми глазами вверх. Если бы осуществилась хотя бы ничтожная часть замыслов, не миновать бы ему Свардака. Любые злодеяния меркли перед одной-единственной прихотью его воображения. Каких только кар и несчастий не призвал он на голову Торика, какими грязными ругательствами не осквернил уста! Проходили минуты, и он раскаивался в своих мыслях, даже жалел Цилу. Но еще через мгновение в мозгу вспыхивали разные картины, в которых его любимая занималась с Ториком непотребными вещами, и гнев затоплял его с головой, кровавые звезды начинали водить хоровод перед внутренним взором, и он вновь призывал всех демонов и злых богов покарать неверную.
Впервые в жизни он не боялся ни гоблинов, ни свирепых волков-людоедов, ни иных тварей. В любое другое время он пришел бы в ужас от мысли, что ему придется ночевать одному в лесу, но сейчас весь страх его покинул. Мимолетные мысли о врагах, подстерегающих его за деревьями, заставляли кулаки сжиматься, и он желал, чтобы кто-нибудь появился перед ним и посмел на него напасть. Он не сомневался, что превратил бы этого врага в фарш, растерзал бы его на тысячу кровавых кусочков.
Он понял, что когда телом овладевает ярость, в нем не остается места страху. А боль, причиненная Цилой, многократно превосходит любую физическую боль. Эти открытия заставили его горестно изумляться. В новом свете ему открылись все его поступки. Ранее он всегда стремился избегать любых опасностей, позволял страху управлять им; отныне все будет иначе.
«Я никогда не забуду твоего предательства, Цила, — поклялся он себе. — Ты очень сильно пожалеешь о своем решении». На миг им овладели сладостные мечты, в которых он появлялся в Стипоте в сияющих доспехах паладина и свысока смотрел на ничтожного купчишку Торика, но он тут же запретил себе думать об этом. «Я слишком много мечтал в прошлом, — признался он себе. — И ни к чему хорошему эти мечты не привели. Пора перестать грезить и начать действовать». Аткас с горечью подумал, что отныне в памяти навеки впечатался образ Цилы с цветами в волосах, в великолепном платье и со счастливой улыбкой на губах. Он не сумеет заставить себя позабыть о ней, но он сумеет побороть страх, вспоминая сегодняшнее унижение.
***
Орлувин уже проснулся. В пригородных фермах работники занимались делами: слышался стук топора и разноголосица, доносящаяся со скотных дворов, где хозяйки, убрав волосы разноцветными косынками, доили коров с козами и давали корм.
Небольшие группы крестьян с ручными тележками торопились на рынок занять удобные места. Те, кто опаздывал, были вынуждены ютиться на отшибе, где ни покупателей, ни занятных сплетен.
Левую сторону тела обдало мелкими мурашками, словно за ним кто-то наблюдал. Аткас, угрюмо нахмурившись, обернулся. Женщина, развешивавшая белье на веревках, протянутых между стволов деревьев, провожала юношу удивленным взглядом. В это раннее утро праздный всадник выглядел и впрямь странно.
Солемна вышагивала медленно и аккуратно, осторожно обходя рытвины и ямы на дороге. Словно понимала: спешить им некуда и незачем. Вчерашним вечером Экроланд обронил, что они отправятся в путь поздно, потому что Милина любит подольше поспать. Аткас поморщился, словно в давно зажившей ране стрельнула острая боль. Всякая мысль о каких бы то ни было парочках вгоняла его в отчаяние.
Возле гостиницы он спешился, завел лошадку в конюшню и подсыпал ей овса. Из пахучей темноты на него уставились глаза Стролла.
— Чего? — недовольно пробурчал Аткас. — Вот, вернул я твою подругу, она в целости и сохранности! Можешь на меня так не зыркать.
И тут только осознал, с кем он разговаривает. Подумать только, с конем! Оглядевшись по сторонам, нет ли кого поблизости, он с облегчением вздохнул и прошел в полутемную залу.
Как ни странно, но в этот ранний час кто-то уже сидел за столом и завтракал элем. Полусонная служанка ворошила кочергой поленья в камине и, увидев юношу, метнула в него достаточно неприязненный взгляд. В такую рань ей и одного клиента обслуживать было неохота, а тут еще и второй приперся!
Аткас сел напротив Экроланда и подпер голову ладонями. Рыцарь устало глянул на него и воскликнул:
— Эй, парень, да что с тобой? Ты выглядишь так, словно увидел привидение!
Юноша посмотрел хозяину в лицо и поспешил додумать мысль, которая еще не успела как следует оформиться в голове, но, как он чувствовал, была ему совершенно необходима: «Клянусь, Талус, это последний раз. Больше врать я не намерен». И медленно вымолвил:
— У меня горе, сэр Эри. Мать и сестренки… Угорели. Месяц уже как.
Помолчали.
Экроланд хотел было о чем-то спросить, но пресек это желание в зародыше и опустил теплую ладонь на сгиб локтя оруженосца. Участливо заглянул в глаза и сказал:
— Майринда уже отнесла их на крыльях в Вечную Долину. Они сейчас в покое и счастье. Поверь, им лучше, чем нам.
— Да, — сказал Аткас, опуская голову. — Да.
Неведомым образом перед ним очутилась полная кружка эля. Одним глотком, давясь и захлебываясь, он ее осушил, чувствуя, как эль струится у него по подбородку. Когда кружка со стуком опустилась на деревянный стол, он обнаружил, что и щеки у него тоже мокрые.
— Теперь у меня остался только ты, сэр Эри, — с трудом сказал он, пытаясь сделать так, чтобы его голос звучал бодро, но судорожный всхлип в конце фразы пустил все усилия насмарку.
— Только я, — задумчиво повторил Экроланд. Взглянул на оруженосца со смесью печали и еще чего-то непонятного и продолжил, — нет, не только. У тебя есть госпожа Сакара, Престон и Милина. Ты не одинок. Мы все будем с тобой. Сказать «навсегда» поостерегусь, пожалуй, но надолго.
«Надолго, — подумал Аткас, берясь за следующую кружку. — Надолго — это почти навсегда».
Он перевел взгляд на замутненное окошко и увидел там не скучный грязный дворик, но дорогу, прямую, как стрела, и широкую. Она вела далеко-далеко на запад, где в голубой выси утопали в облаках золотые башни Силвердаля. Аткас сунул руку в карман и сжал в пальцах небольшой сверток из тонкой кожи. Не прощупать, есть ли там какая-нибудь вещица, но он-то знает, что внутри бережно завернут блестящий черный шарик, не больше булавочной головки.
Аткас нутром чуял, что готов познакомиться с сердцем Твердикана.