— Вот только знаешь что, родной мой Ганс…
— Я не Ганс! — вспыхнул он.
— Да плевать! — теперь вспыхнул я. — Ты пошёл не той дорогой.
Я атаковал. Пока пробно, он с лёгкостью парировал, а после парировал его контрудар я. Отскок, пока хватит.
— Ганс, у тебя есть знания, какие аборигены не получат, возможно, и через тысячу лет. Этот мир развивается сильно медленнее нашего.
Рычание в ответ.
— Ты знаешь, КАК надо делать, как было там и как не допустить, чтобы было здесь. У тебя есть знания, с которыми можно покорить этот мир! Однако ты не нашёл ничего лучшего, чем грабить купчишек на большой дороге?
Тяжёлое сопение сеньора. Его ненавистный взгляд. Вердикт:
— Что ты понимаешь, сопляк!
— Много что. И в отличие от тебя, урод, я стану местным императором. А ты… Всего лишь мразь, место которой на придорожном столбе.
— А-а-а-а-ах ты ж!.. — Он снова прыгнул. Я отбил. Но не мечом, а огнём — мечом не смог бы, не успел. Получилось, сеньор промахнулся. Промчавшись мимо, мгновенно развернулся, чтобы ударить рубящим, но я снова опалил его. И снова, не давая взять прицел. Он пытался давить тисками страха… Но тут вступили мои меч и дага.
Это заняло несколько секунд, не более. Несколько ударов сердца. Я пробил его защиту, оставив глубокую кровавую борозду на груди — упав под нужным углом, наконечник меча прорезал металлическую пластину усиления. Однако рана так себе — снова лишь рассёк кожу, вся сила ушла на пробитие металла. При должной удаче тип выживет.
— И всё же? — Его трясло от ненависти и перенапряжения… Но ещё более — от комплекса собственной неполноценности. Он — неудачник. И пошёл не по той дороге. И, кажется, всё это время сам понимал это. А тут его ещё и в дерьмецо макнули. — И всё же, кто ты?
— Роман Наумов, Вологда, Россия, ответил я.
— Русиш швайне! — презрительно скривился он. Но в атаку не бросился.
— Это спорно, кто из нас швайне. — Я коварно усмехнулся. — Ты забыл Сталинград?
— Сталинград… — повторил он. Испуг на его лице стал сильнее. Как и всеохватывающая ненависть. — Чего ты хочешь, русский?
— Ничего, — усмехнулся я. — Ты с друзьями на МОИХ землях убивали и грабили моих людей. Хочу убить вас. Только и всего.
— У тебя ничего не получится! — Его голос стал похож на рёв. — Ты не понимаешь, насколько суров этот мир.
— Почему же? Понимаю!
— Не понимаешь! — шипел он. — Сталинград… Там, на той войне, было страшно. Но мы знали, что это — война. И она закончится. А за спиной — мир. И мы вернёмся туда. Те, кто выживет. А тут… — Он презрительно сплюнул и дотронулся рукой до одной из кровящих ран. — Весь этот мир, всё это грёбанное королевство в состоянии войны! При том, что тут мир.
Пауза, и с энергией:
— Тут мир, но при этом Сталинград тут везде, щенок «Валуа»!
То есть заподозрил он меня ещё вчера. А может именно поэтому и вызвал, и музыкант был лишь предлогом. И задача его дружины — отбить мою тушку после дуэли, на которой он попытался бы меня несмертельно ранить. Кабздец расклады!
— ТУТ ВЕЗДЕ СТАЛИНГРАД! — орал он, бросаясь и бросаясь на меня. Теперь его в глазах читалась смерть — он собирался или подохнуть, или убить. Перед боем передо мною был зверь, лев или тигр, сильный и ни разу не благородный хищник, жаждущий поиграть с жертвой. Сейчас же я видел загнанного оленя, дичь, на которого ведётся охота и которого обложили и вот-вот схарчат. Да что сотворил с ним этот грёбанный мир, что произошла такая перемена?
Я не отступал. Не отпрыгивал, не уходил, не рвал дистанцию. Я лишь ударил его столбом огня, сбивая прицел, и прыгнул навстречу.
Он зацепил меня, рассёк руку от запястья и вверх, и рассёк сильно. Но мой меч всё же проткнул грудные пластины его армадуры, пронзил тело и вышел, пробив кольца, с противоположной стороны.
Непонимающий взгляд, а после такого удара смерть отнюдь не мгновенная. Не жилец, да, но ещё несколько секунд он проживёт.
— Гитлер капут! — прошептал я. — Рейх юбер аллес! Мы вас с сорок пятом сделали, и теперь тебе не жить, гад!
После чего моя дага отправила его к праотцам, вонзившись в просвет между подбородком шлема и горлом.
Глава 10. О социально-политической сатире
В этот раз футбола не было. Значит не было лихорадки, горячки и бреда, только общее обессиливание и общая слабость. Повезло. Очнувшись, первым делом посмотрел на руку. Была перевязана. Распухла. И болела. Но внутреннее чутьё говорило, всё будет в порядке. Уж очень аккуратно была рука замотана, а тряпка, чистая, что уже нонсенс, откровенно воняла сивухой.