— Как?! — уставились они на нее.
— Да! Пожалуйста, оставьте мне Ниночку, не бойтесь за нее, мы вместе будем вас ждать!
Ниночка в это время беззаботно вертелась на стуле, продолжая пребывать в мире детских грез.
— Ну, вот и все! — произнес Лурье, поглядев на свои мозеровские часы.
Нина грызла яблоко, оставалось несколько минут, и Григорий Моисеевич закурил папиросу.
Вдруг Мира порывисто воскликнула:
— Хорошо, Наталья Гавриловна, Ниночка останется с вами!
И она с такой силой обняла и прижала к себе ребенка, как если бы его отбирали у нее силой. Малышка, словно в предчувствии беды, громко заплакала.
Лурье подошел к Наталье прощаться. Она сидела за столом, перед ней лежало яблоко, большое, наливное, — последнее, чем угостила ее Бася. Наталья три раза, по русскому обычаю, поцеловалась с Григорием Моисеевичем.
— Держитесь! Не поминайте лихом!
Они надели пальто, каждый взял по чемодану и рюкзаку.
— Постойте-ка! — взволнованно воскликнул Лурье. Он быстрыми шагами прошел в спальню и вернулся с медальоном. Надев его на шею девочке, он сказал: — Наталья Гавриловна, мы оставляем вам Ниночку. Пусть этот медальон всегда будет с ней: я верю, что он сбережет ее. Эта очень древняя вещь досталась мне от моих предков…
Все заплакали, заплакала и сдержанная Бася. Она в последний раз окинула взглядом свою квартиру — как все разом потемнело в ней!.. Они вышли во двор и зашагали по снежной дороге. Было слышно, как громко плачет девочка, а женщина успокаивает ее. Внезапно Мира остановилась и, бросив на снег вещи, вбежала в дом. Плач прекратился. Мира вышла из дому, в глазах ее застыл ужас. Она подхватила вещи, и они снова зашагали, эти трое, — вышли со двора, закрыли за собой ворота и побрели по улице, по той самой улице Коцюбинского, где так долго-долго жили… А по ней уже шли евреи, плелись, навьюченные каждый своим скарбом. Над ними зависло угрюмое, в темных тучах, небо. И человек остался один перед лицом этого грозного пространства, наедине со своей мукой и скорбной душой…
Между тем Наталья Гавриловна нашла ребенку безопасное место в своей комнате, загородив его ширмой.
— Теперь ты будешь здесь прятаться, — терпеливо внушала ей женщина. — Ты должна сидеть тихо-тихо, слышишь, дочка, иначе злые дяди уведут тебя.
— Когда мама придет? — спросила Ниночка.
— Не скоро, дочка.
— Ее в мешок посадили? — боязливо шепотом спросила Ниночка.
— Да, в мешок! — голос Натальи сорвался, она заговорила быстро: — Злые дяди схватили маму Миру, сунули ее в мешок и бросили в море… Море волнуется, высоко поднимаются волны, скоро они накроют маму Миру и утопят в пучине… Изыди, сатана!.. Сгинь, злой дух, ты, который творит черные дела в мире!.. Но все видит Иисус Христос, да пошлет нам Спаситель светлого ангела!..
Девочка слушала страшную сказку, глядя на женщину широко раскрытыми глазами. В это время в дверь сильно постучали.
— Чу, молчок! — умоляюще прошептала женщина. — Пойду погляжу, кого к нам принесло.
И снова стук в дверь и громкая непонятная речь.
— Хочешь, я под кровать залезу? — спросила девочка.
— Давай! — ответила ей шепотом Наталья.
Она перекрестила ребенка, и Ниночка забилась под широкую деревянную кровать, сжавшись в комок. Сердце ее колотилось так сильно, что она прижала к груди ладони, маленькая, заметавшаяся овечка, загнанная стаей волков… Постепенно глаза ее привыкли к темноте. День еще не кончился, было четыре часа пополудни, и слабый отблеск света проникал под кровать. Девочка могла уже различить забытый дырявый башмак и слежавшиеся хлопья пыли. Они были мягкие и круглые и их можно было протыкать пальчиком…
В соседней квартире шумели три эсэсовца и полицай, тот самый, что зачитывал приказ. Они вломились в дом, только что покинутый его жильцами, все еще хранивший тепло и запахи семьи… Открыли шкафы, выдвинули и переворошили ящики. Вывалили все найденное добро в простыню и увязали в большой узел. Обнаружив в буфете водку, радостно загалдели и, сев за стол, принялись распивать.
Наталья, сжав рот, молча глядела на них. Один из них что-то ей сказал, и полицай перевел:
— Неси чего-нибудь на закуску. Он спрашивает: ты прячешь евреев и партизан?
Немец закивал головой, как бы показывая, что одобряет слова полицая.
Наталья, войдя к себе, поспешила к ребенку.
— Ниночка! — тихо позвала она.
Девочка не ответила. Женщина решила, что ребенок спит.
— Тетя, черти ушли? — едва слышно донеслось из-под кровати.