Нет, Ниночка не спала — забившись в угол, она сидела, не шевелясь. Наталья заглянула туда: на нее смотрели глаза ребенка, вобравшие в себя страх убитого детства.
— Они еще здесь, дочка… сиди тихо…
Слезы душили ее. Собрав в миску яблоки и помидоры, она заторопилась к «гостям». А те уже занялись второй бутылкой, благо, Григорий Моисеевич всегда держал кое-что про запас.
Напившись, они шумно двинулись во двор по нужде, а ввалившись обратно, продолжали рыскать по квартире, обшаривая все углы.
Наконец они убрались, вытянув у Натальи деньги. В доме сделалось темно и тихо. Вот и закончился этот день, — Господи, спаси и помилуй! Наталья заперла двери и вызволила Ниночку из-под кровати, задвинула шторы на окнах, зажгла лампу. Теперь можно было и покормить ребенка. А на столе — борщ, картошечка, яблочки, медок, — ешь, дочка! Ниночке очень нравился мед, она макала хлеб в баночку с медом и ела, макала и ела… Девочка успокоилась, вот и куклы ее рядом, Маруся да Катя. Маруся — побольше, она за старшую сестру. И еще у Ниночки есть коляска на двух колесах. Только Наталья не велела ей играть с коляской — от нее шуму много — и забрала у ребенка все «шумные» игрушки. Так-то, дочка, сидеть тихо и говорить шепотом.
Вдруг в дверь снова сильно постучали. Опять кого-то черт принес!
— Открывай, Наталка! — донесся грубый голос. Это пришел брат хозяйки, Иван. Наталья сделала знак ребенку, и Ниночка снова забилась под кровать, прихватив с собой хлеб и мед. Девочка со всей серьезностью отнеслась к этой своей новой жизни в темноте, что обрушилась на нее. За окном остался мир, где хозяйничает ветер, сшибает с ног неугодных, с посвистом проносится по полям и лесам… А здесь тьма-тьмущая, и девочка вступила в нее с полным ртом сладкого, намазанного медом хлеба. Вскоре она заснула.
Меж тем брат и сестра повели свой неторопливый разговор. Дом Ивана стоял неподалеку, но так уж повелось, что он никогда не был желанным гостем у своей сестры. Когда он напивался, что случалось часто, он лез к женщинам, задирал мужиков и все норовил кому-то вмазать, — словом, он ничем не походил на Наталью с ее скромным и тихим нравом.
— Ну что, германцы у тебя были?
— Были.
Наталья поставила перед ним борщ и бульбу, налила стакан водки. Иван тут же «принял» полстакана.
— И чего? — допытывался он, — жидов искали?
— А что тебе жиды плохого сделали? Обидели тебя когда-нибудь?
Допив стакан, Иван замычал от удовольствия.
Вдруг Ниночка во сне громко крикнула.
— Это кто? — удивился Иван.
— Да сядь ты, никого!
Иван схватил со стола лампу и поднялся. Тень его, во весь рост припечатанная к стене, была страшна. Ниночка снова что-то пробормотала во сне, и Иван пошел на звук. Обнаружив укрытие, он радостно всполошился:
— A-а! Вот где ты прячешь жидовочку! Дура! Ты соображаешь, что тебе будет за это? Сдай ее сей же час в комендатуру!
Свет лампы упал на лицо спящего ребенка.
— Иди отсюда, Иван, не твое это дело! — заволновалась Наталья.
— Не-ет уж! Мое это дело! Их всех надо уничтожить, все их проклятое семя!
— Ребенок не виноват, Иван!
Она отняла у него лампу и повела к столу. Он тут же жадно набросился на еду, уничтожил все до последней крошки.
— Ты, Наталья, глупая женщина, — заметил он, насытившись. — Жизнью рискуешь!
— Ребенок тут ни при чем! — твердо повторила она.
— Ну-ну! А то гляди, быть беде!
Захмелев, он с трудом поднялся и ушел. Снег в последний раз хрустнул под его ногами.
Наталья заперла дверь, отодвинула кровать и подняла спящую девочку. Осторожно, чтобы не разбудить, она раздела Ниночку, сняла башмачки, платье, детский лифчик с резинками. Девочка крепко спала и даже не шелохнулась. Цепочка с талисманом обвивала ее шею. Этот талисман каббалиста, рабби Ицхака Лурии, — да будет благословенна память его! — спасет ли он ее? Сотворит ли чудо, когда будет казаться, что уже нет надежды?..
Постояв над спящей девочкой, женщина несколько раз перекрестила ее.
— Господи Иисусе Христе! Спаси ее и помилуй! — просила она. И кто знает, может быть, в то время, когда она молила своего Бога, у изголовья девочки стоял святой ха-Ари и печально качал головой…
В воскресный день Наталья Гавриловна заперла девочку на ключ и пошла в церковь, думая по дороге, как бы ей поскорей переправить ребенка в надежное место. Была у нее одна родственница со стороны мужа, и Наталья Гавриловна очень на нее надеялась. Делать это надо было быстрее, ибо кто-кто, а Наталья-то знала, что братец ее, пьяный, и впрямь не разбирал, где право, а где лево. Трезвый же он, пожалуй, был еще опаснее… Так размышляла Наталья Гавриловна, спеша в церковь в самом начале зимы одна тысяча девятьсот сорок первого года, в месяц кислев, сошедший на благословенную украинскую землю. А утро выдалось безоблачное, яркое солнце заливало все окрест своим радостным светом, и с пригретых сосулек, свисавших с крыш, гулко капало…