- Нет... У тебя ж пятеро от Ани!
- Ну да... А жили мы в сплошной злобе друг к другу. Она моих проблем не понимала, а я - её. Как раз после той поездки в Сибирь вернулся. Ну, догадываешься в каком состоянии, а она: «Деньги привёз?». Не, я понимаю, она вся в детей ушла и в хозяйство, но мне-то как со всем этим? Мне тоже на чём- то держаться надо... Надоела вся эта байда. А тут зашёл к своей первой... Там сын наш общий, уже за двадцать ему, а у него жена, девчонка-искусствовед. Симпатичная, добрая, со вкусом. У них не особо клеилось. Пацан мой с гонором больно - всё подмять её хотел... А передо мной она сама подмялась... да... Сначала вроде по вопросам искусства ко мне в мастерскую зашла. Потом ещё раз. А потом и осталась... Так оно вышло, брат...
Глеб молчал. Что было сказать? Осудить? Одобрить? Да и вообще, всё это наше житейское, временное, страстное - всё глупость какая-то...
Внизу в машине Антона спал местный хиппарь. За окном по бескрайней степи гулял ветер с моря. По оврагам ещё прятался туман. На небосклоне бледнели звёзды.
В гостях у Флинта
Нарушен ход времён,
И я плещу вином
Под проливным дождем с бродягами.
Какое мне такси, отправлюсь я пешком,
Лишь у чужих дверей погреюсь я с бродягами,
Ведь я такой же, как они, бродяга.
Тот Waits, «Rain Dogs» [151] .
Отец Глеб вышел со службы из маленького храмика Георгиевского монастыря на высоком берегу Чёрного моря во время проповеди. На службе он стоял, как мирянин, и без подрясника[152] [153], которого вообще в Крым не взял.
Местный монах говорил о числе зверя, Антихристе, ИНН и всём таком, о чём отцу Глебу уж никак не хотелось слушать. Он пошёл на остановку автобуса в Севастополь, благо до его окраины, рынка на Пятом километре, было ехать минут пятнадцать.
Антон уехал на машине в Ялту, а Глебу не хотелось. Там и в октябре толчея, а здесь, на Фиоленте , спокойно.
На остановке сидели две пожилые женщины. Было так тихо, что он, даже стараясь стоять подальше, всё равно отчётливо слышал их разговор.
-... как же он мучился, Боже мой! Всю жизнь на флоте, и так с ним... Он же такой офицер! Я его все эти пятьдесят три года, что вместе жили, так любила...
- Да разве ж так бывает? Помню, и ругались вы...
- Редко. Только, когда я от него хотела, чтоб больше в семью нёс. А он никогда ж чужого не брал, никого обманывать не умел... Статный такой, благородный, всегда спокойный, рассудительный... Был бы карьеристом, глядишь до адмирала бы дослужился! А врать он не любил, всегда говорил правду в лицо, партработников бездельниками и обманщиками называл. Никогда не жаловался он... до болезни... А тут - такие боли! Врачи говорят: «Покупайте хорошее обезболивающее: от бесплатного государственного - мало толку!» И суммы называют, что просто... А где ж мы деньги-то возьмём?... Он терпел, сколько мог... Как-то я домой пришла, а он плачет... Никогда до этого его плачущим не видела... Говорит: «В разных передрягах был... и тебе не рассказывал, и виду не подавал... Но такая боль... Зачем всё это было? Служил стране, которой нет. Совесть свою не продал. А остались только боль и пустота...» Господи! За что ж ему все эти муки выпали!... Да... Сорока дней ещё не прошло... Так от флота ему даже и венок не прислали...
Глеб отошёл ещё подальше. Он не мог больше этого слышать. Отвернулся в другую сторону и увидел на заборе надпись: «Бог любит тебя!» Его аж передёрнуло. В глазах помутнело. Время опять словно остановилось, и он снова полетел в бесконечном падении в пропасть...
Подошёл автобус. Глеб, как на автомате, зашёл в него, сел. Где-то сзади стали наигрывать на гитаре: послышались знакомые аккорды, раздался гнусавый прокуренный голос.
С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде...
В конце старенького, ещё советских времён Икаруса-гармошки, сидели пропитые ребята. Среди них выделялся один неопределённого возраста с ирокезом на голове, он и был источником звука.
Видишь, там на горе возвышается крест,
Под ним десяток солдат, повиси-ка на нем,
А когда надоест, возвращайся назад,
Гулять по воде, гулять по воде,
Гулять по воде со мной[154], - надрывался панк.
- Да замолчишь ты или нет! - заорала, без труда перекрикивая панка, женщина постбальзаковского возраста с химической завивкой на голове. - Это ж сколько можно! Не дома!
- Да они весь год сюда ездят и горлопанят! Нет, чтоб работать пойти! - поддержала другая пенсионерка.
- И голос-то какой противный! - включилась третья, помоложе.
- Та ладно! Пусть поют, хорошая песня, - встрял загорелый мужичок, с виду работяга.
- А шо, вам нравится? Вот вы с ними в такси и поезжайте!
- А шо, в такси?! Там радио водитель поставит - и ничего! Едете как миленькие! А здесь люди вживую хорошие песни поют!
- Да что в них хорошего?! Слова какие-то непонятные, и вообще... Мы вот с огорода домой едем, а не с рыбалки! - аргументировала первая.
- Да ладно, потерпите, скоро ж уже доедем! - встрял в разговор сам певец, от чего часть пассажиров улыбнулась. - Итак, всем пожилым людям, едущем в этом автобусе посвящается!
Моя бабушка курит трубку,
Черный-пречерный табак,
Моя бабушка курит трубку,
В суровый моряцкий затяг [155] ...
- А белый ниндзя спрашивает: «Ну что? Смог я побить рекорд?» А те ему отвечают: «Да ты вообще его закопал!» - и я тут даже засмеялся.
Это мальчик на сиденье перед Глебом рассказывал маме, наверное.
У неё ни черта не осталось,
У неё в кошельке три рубля... - неслось из хвоста автобуса.
А у окна сидела та старушка, вдова офицера. По её щекам катились слезы.
Глеб вышел из автобуса и остановился в задумчивости, не зная куда и зачем идти. Походил немного по рынку, разглядывая людей, прислушиваясь к их разговорам, чтобы отвлечься от своих навязчивых мыслей.
- Ну и что я здесь уже пятнадцать минут стою, а вы меня не обслуживаете! - раздавалось возле одного контейнера с бакалейными товарами.
- А шо я вам должна обслуживать? Не видите, я покупателю объясняю, как вот эти макароны лучше варить.
- Так вы меня отпустите и разговаривайте о своих макаронах.
- Это вы мне говорите, шо мне на моём рабочем месте делать? Это ж я сама решаю!
- Так и работайте! Товар продавайте, зачем вы здесь ещё стоите?
- А это не ваше дело, зачем я стою! Я вообще вас обслуживать не буду, вот так!
- А больно мне хотелось у такого продавца товар покупать! Я и сама в другое место пойду! Это что ж здесь за народ у нас в Севастополе злой!
- Сама вы злая! А не нравится - так и уезжайте! - торжественно заключила продавщица и продолжила объяснять технику варки макарон уже пожалевшему, что он их здесь купил, и не знавшему, куда ему деваться, явно приезжему мужчине. - Так вот, главное воду вы до конца не сливайте сначала...
Побродив по рынку, Глеб пошёл обратно к остановке. Он так и не решил, куда ему ехать. У ларьков играл тот самый панк из автобуса, и Глеб решил постаять и послушать.
Тот пел всякую русскую рок-классику и какие-то, видимо местные, балладки с заметным гопническим налётом. Глеб уже собрался было уходить и бросил в шапку парню десять гривен.
- О! Братан, спасибо! Вижу, ты тоже песни такие любишь? - оживился носитель ирокеза.