— Надо бы помедленнее, — сказала миссис Уинден. — Уже недалеко до поворота на Бэтхилл.
До поворота на Бэтхилл…. Что за черт, но я ведь уже где–то слышал это название, только никак не мог вспомнить, где и в какой связи.
Говард сжал в руках поводья и, прищурившись, стал всматриваться в темноту. Повозку закачало сильнее, под днищем что–то трещало, да так, что я уже подумал, что колесам приходит конец, но они каким–то чудом держались.
Вдруг он резко натянул поводья.
— Тпрру! — крикнул он. Нашу повозку изрядно тряхнуло.
— Что такое? — в испуге спросил я.
Вместо ответа Говард без слов ткнул кнутом куда–то в темноту. Я тоже попытался что–нибудь разглядеть, но не увидел ничего необычного.
— Я ничего не вижу, — ответил я.
Говард кивнул.
— Вот именно.
В первый момент я не понял его. Но потом…
Перед нами разлилась тьма — ничего, кроме черной как смола темноты. Ни деревьев, ни кустов. Ничего.
— Боже мой, да что же это? — вырвалось у миссис Уинден.
Говард, в задумчивости закусив губу, вручил мне поводья.
— Надо пойти взглянуть, — объявил он. — А вы оставайтесь здесь, — обратился он к женщине. Он слез с повозки и дождался, пока я последую за ним. Наступившая вдруг тишина мне показалась очень необычной. Дождь по–прежнему продолжал монотонно шелестеть в листве над нами, но это был единственный звук. Было слишком тихо даже для такой лесной чащи, как эта, даже для ненастной ночи, когда все в лесу замирает. Но, может быть, дело было просто в моих расшалившихся нервах? Ведь после всего, что произошло за последние дни, нечего удивляться, если тебе бог знает что начинает мерещиться.
Я проклинал судьбу, оставившую нас без фонаря. С этими мыслями я и подошел к Говарду. Лошади нервничали заметно сильнее и тревожно месили копытами грязь.
Сделав пару шагов, Говард вновь остановился и безмолвно показал куда–то вперед. Несмотря на кромешную тьму, я все же понял, что он имел в виду.
Перед нами, в нескольких шагах справа от дороги, возвышались три дерева, которые по воле природы стояли так близко друг от друга, что между их стволами мог с трудом протиснуться лишь ребенок, да и то худенький до чрезвычайности. Ветви их так переплелись между собой, что издали воспринимались сплошной огромной кроной, раскинувшейся на высоте ярдов этак в восемь.
И при этом все три дерева были абсолютно голыми, полностью лишенными листвы.
— Да черт возьми, что это такое? — пробормотал я.
Не дожидаясь Говарда, я, шлепая по грязи, двинулся вперед, чувствуя, как ноги мои увязают в грязи. Глянув вниз, я убедился, что граница, где заканчивалась проезжая дорога и начинался лес, исчезла. Здесь уже не то что не было и в помине кустарника, но и травы — лишь голая, коричневая земля, на которой не было ни сухих веток, ни опавших листьев, ни шишек — словом ничего, что обычно мягким, заглушающим шаги ковром устилает лесную землю.
— Ты только взгляни на деревья, — пробормотал Говард. Голос его дрожал. Подойдя ко мне, он протянул руку к одному из стволов, но касаться его не стал.
По спине у меня поползли мурашки, когда я увидел эти стволы вблизи. Они были гладкими. Абсолютно гладкими! На семь–восемь ярдов вверх на них не было ни сучка, ни веточки, ни кусочка коры — все исчезло, и кто–то или что–то так лихо отполировало их, что дерево даже блестело. Помедлив, я протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до одного из стволов. На ощупь он напоминал полированную мебель.
— Бог ты мой, что же это такое творится? — бормотал я. Взгляд мой заметался в поисках других деревьев, кустов, просто сучьев, наконец — чего–то природного, живого, но не находил ничего, кроме отполированных до блеска стволов, напоминавших колонны в каком–нибудь соборе.
И не только эти три дерева стояли нагими. После того как мы обследовали прилегающий участок леса — много времени это не заняло, — нам стало ясно, что могло вызвать эти жуткие опустошения: словно какое–то гигантское насекомое или гусеница прогрызла туннель в лесу, прямой, как стрела, в центре до восьми ярдов высотой и добрых двадцать шириной, протянувшийся с севера на юг и исчезавший во тьме по обе стороны. Нигде здесь не было ни малейших признаков ничего живого. А когда глаза мои различили вверху, там, где прежде была листва, слабый свет звезд, в этом слабом свете я увидел жуткую картину: везде, куда ни глянь, примерно на высоте восьми ярдов повисли, словно срезанные гигантским ножом, одни только кроны. А стволов внизу не было! Картина была — абсурднее некуда и вызывала у меня один лишь ужас.
— Что здесь могло произойти? — в страхе шептал я. — Боже мой, Говард, чем же нужно быть, чтобы натворить здесь такое?
— Не могу этого сказать, — пробормотал Говард. Голос его звучал напряженно, казалось, ему приходится сдерживать себя из последних сил. — Знаю только, что мне очень не хотелось бы повстречаться с тем, кто это натворил. — Вздохнув, он присел на корточки и принялся разрывать землю. Когда он поднял руку, раскисшая земля, словно жидкая каша или слизь потекла у него между пальцев.
— Мертва, — прошептал он. — Земля мертва, Роберт. Здесь не осталось ничего живого. Абсолютно ничего.
— Да нет, — тихо возразил я. — Кое–что все же продолжает жить, Говард. Нечто, которое все это сделало.
Говард некоторое время широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на меня, потом отер руки о штанины и посмотрел на север.
— Оно направлялось к морю.
— Или же наоборот — выползло оттуда.
Он не ответил, но наверняка в душе согласился со мной. Мы оба очень хорошо могли представить себе весь этот ужас: искаженные тени, могущие принадлежать лишь чудовищам, которые выбирались из трещины, расколовшей Измерение, вытекая из нее, словно поток темного гноя из раны, и исчезали в море…
— Пошли, — вдруг приказал он. — Отсюда надо уходить и как можно быстрее.
Мы молча поспешили назад к нашей повозке. Миссис Уинден встретила нас вопрошающим взглядом, но, как ни странно, не ударилась в расспросы, поняв по нашему виду, что ни он, ни я к разъяснениям и разговорам не расположены, а подхлестнула лошадей. Но когда мы проезжали через эту искусственную прогалину, я чувствовал ее страх.
Лошади забеспокоились еще сильнее, и вскоре Говард снова взялся за поводья, однако утихомирить их ему никак не удавалось и даже пришлось пару раз огреть кнутом, чтобы заставить двигаться дальше.
А десять минут спустя поездка наша вообще закончилась. Повозка, тяжело перевалившись через какой–то камень, проехала чуть вперед и окончательно увязла. Все это было очень и очень прозаично: просто колеса по самую ступицу погрузились в грязь и опускались все глубже и глубже, потом повозка с каким–то странным присвистом осела и теперь уже чуть ли не плавала в жидкой грязи. Сели мы намертво, точно это была не размытая дождями земля, а бетон.
Говард продолжал яростно хлестать лошадей, пока я не забрал у него кнут.
— Какой смысл, Говард? Мы увязли и никуда теперь отсюда не двинемся.
Секунду он гневно смотрел на меня, словно это я во всем был виноват, потом вдруг как–то сник, пожал плечами и опустил голову. Я видел, как руки его сжались в кулаки.
— Проклятье! Только этого нам не хватало! Слишком уж все было бы прекрасно, если бы вдруг нам ни с того ни с сего чуточку повезло, — рычал он. — А теперь, пожалуйте — на своих двоих!
— Не совсем. — Я показал на лошадей. — Рольф и миссис Уинден могут ехать верхом. — Я даже попытался улыбнуться. — Хорошо хоть, что нам не придется нести их на закорках.
Но все мои попытки хоть как–то успокоить его, казалось, наоборот, лишь еще больше его бесили. Вскочив, он собрался спрыгнуть на землю, но вовремя опомнился, сообразив, что под ним не твердая земля, а каша, в которой он тут же увязнет по колено. Раздраженно ворча, Говард повернулся, потом, протиснувшись между мной и миссис Уинден, нагнулся сначала к Рольфу, а затем обратился к нашему пленнику: