— Это можно… Но недолго. Иначе опять придется помехи запускать…
— Мы быстро… — пообещал я начальнику охраны, потом повернулся к императору. — Да опустите вы руки… Теодор, самому не смешно? Когда еще чихнули, а ты теперь здоровья желаешь. Сразу надо было шмонать… Да и не влезет император под кресло, тут он на все сто прав. Иришка втрое его тоньше, и то еле-еле… Короче… Все слушают меня и без самодеятельности. Эээ… Ваше величество… Как вы себе представляете дальнейшее кино? Которое для зрителей?
— Ничего особенного… Вы приклоните колени, а я произнесу речь… О всепрощении и человеколюбии… Где-то у меня была заготовка… более-менее подходящая к этому случаю… Спичрайтеры написали ее, когда еще был шанс на примирение. Сейчас найду… — Константин VII прижал пальцы к вискам и прикрыл газа. — Есть… Минуты на три-четыре.
— Я на колени не встану, — Теодор говорил тихо, но твердо. И по выражению лица, по горящему взгляду, было понятно, что его не переубедить.
— Я тоже… — неожиданно поддержала мужчину Ирина.
— Тогда у нас проблемы… — вздохнул император. — Преступники, могут получить помилование, только склонив колени. Иначе, народ не поймет. И, что важнее, не поверит…
— Никаких проблем, Ваше Императорское Величество… — голос принадлежал не Бергу. — Для картинки достаточно их сиятельства герцога Ланкастерского. А остальные, просто, пусть выйдут из кадра. Полметра вполне достаточно. Если и зацепит камера, подотрем… Никто ничего не заметит.
— Что скажете, герцог? — посмотрел на меня Константин VII. — Вам не претит встать передо мной на колени? Или тоже гордость не позволяет?
— Я буду крутить «фиги» за спиной… Так что, если возьмете ракурс сзади, поднимите камеру повыше. Иначе неловко получится.
Учитывая возможную неточность толкования, на всякий случай, продемонстрировал упомянутую комбинацию из пяти пальцев. Девушки хихикнули, мужчины покраснели. Фига се! Это ж чего такое обозначает обыкновенный кукиш у местного населения? Ладно… Позже у Теодора спрошу. Главное, напряжение, как рукой сняло и появилась некая непринужденность в общении.
— Время… время… — заторопил все тот же голос. — Господин герцог… чуть левее… еще… Отлично. Опускайтесь на правое колено… Для дворянина достаточно… Остальных попрошу отойти на шаг и влево… Девушка с флягой. У вас великолепный вид сзади, и я бы вас с удовольствием снял… во всех ракурсах, но сейчас не вы главная… Еще правее. Спасибо.
Похоже, телевизионщика, как горбатого могила, даже тысячелетняя цивилизация не исправит.
— Ваше Императорское Величество… камеры готовы… звук есть… Можете начинать в любой момент… — и увидев, что Константин VII поднимается, тут же заполошно завопил: — Работаем!
Честно говоря, при этом вопле у меня сердце ёкнуло. Неужели развели? И через секунду защитное поле спадет, а нас прожгут из десятка бластеров? Даже застонал от бессилия. Но, ничего не произошло…
Вернее, император простер длань над моей, повинно склоненной головой и начал с пафосом, артистично модулируя голосом, произносить какую-то бодягу, предназначенную для ушей верноподданных.
И по тому, как почти каждую его фразу сопровождал громкий вздох, издаваемый зрителями так, словно они были единым существом, я понял, что уловка сработает. Уж если даже очевидцы приняли постановку, как реальность, хотя собственными глазами видели происходящее, то уж обо всех остальных гражданах можно было вообще не беспокоиться. Для всего Венца Тысячи Солнц, император Константин VII Великий, проявив невероятное человеколюбие и милосердие, милостиво прощал закоренелых преступников. Заменив последним представителям мятежного Дома Ланкастеров смертную казнь на вечное изгнание за пределы Империи и забвение.
М-да, средства массовой информации — великая сила. А в умелых руках, вообще, пострашнее ядерного оружия.
Вот император закончил толкать речь, и трибуны Коллизеума задрожали от тысячеголосого рева.
— Слава! Виват Императору! Виват!
И в этот момент Константин VII, с насмешливой улыбкой, сунул мне для поцелуя руку. Редиска… Знал, что я не сверну с полпути, вот и воспользовался шансом, отомстить за свое унижение. Что ж, хребет не переломиться, если я мордой ему в запястье ткнусь. Три спасенные жизни, плюс собственная — достойная цена. Пусть думает, что сумел поквитаться. А я знаю одно — хорошо смеется тот, кто смеется последним. И в этой партии, следующий ход мой. Нехай только зрители угомоняться.