Ванесса, напрягшись всем телом, вырвалась из тисков огромной пятерни и побежала, не оглядываясь, захлебываясь дождем и страхом. Возле дома она кое-как отыскала в кармане плаща ключи, и парадная сопротивлялась, не впуская, и казалось, что странный преследователь настиг и стоит позади, насмехаясь... но, наконец, железо поддалось, уступило, сжалилось, и в одну секунду поднявшись на свой этаж, войдя в апартамент, дрожа, не попадая зуб на зуб, она на все замки на несколько раз закрыла за собой дверь... И тут же, не размышляя и не соображая, что делает, подошла к телефону и набрала номер Майкла. Андрей поднял трубку, послышался его дрожащий от волнения, но решительный голос: «Я буду у тебя через час...». И совсем скоро, кажется, не прошло и часа (с какой же скоростью он гнал по горным скользким дорогам машину), раздался звонок, и Несса уже почти в горячке, на грани истерики, долго кричала во входной микрофон: «Кто там? Кто там? Кто там?», и соседи снизу дали войти, и Андрей, переводя дыхание, прижался к холодной двери и протянул: «Это я... открой», и где-то когда-то давно уже было ей вот точно такое видение («Да не сон ли все это?» — подумала), но он вошел наяву, весь в дожде, там, в горах, тоже буря и ливень, и в пальцах его застряли осколки молний, и она чувствовала их обжигающее прикосновение к коже, пока он снимал с нее мокрое платье и нес под горячий душ и согревал страстью и шептал от счастья: «Глупенькая моя, любимая моя...».
Единственное желание, мучившее его все последние месяцы, было наконец утолено, но не чувствовал он прежней (какое всегда чувствовал в таких случаях) надменной сытости и удовлетворения в смеси с неопределенным сожалением и легким отвращением к жертве, не чувствовал ничего даже похожего на превосходство и победу, но один только необъяснимый страх потерять ту, которую так долго искал, страх оскорбить, обидеть, разочаровать, и, охваченный этим странным страхом, он опускался ниже и ниже, к ногам ее и целовал их, шепча бессвязно: «Прости, прости, прости…». Она же только прижимала ладони к воспаленному, сокрушенному своему лицу и ничего не отвечала.
* * *
«Что же теперь будет?» — думала Несса, когда Андрей ушел, взяв с нее обещание встретиться завтра. — Что будет теперь с ее мужем? Да и который из них ее настоящий муж? И где сама она, настоящая?».
Она понимала, что запуталась окончательно, и стыд, лихорадочный и внезапный, как ангинная температура, поднимался в ней до корней волос. «Я погибла, погибла... — говорила она себе. — Господи, если Ты есть, помоги мне».
Ванесса не открыла штор, пропустила звонок Артура, просто не подошла к трубке, и пролежала в кровати весь почти день, не в силах подняться и, чувствуя, как сквозь щели окон проступал душный день: душил тяжелый, сырой нью-йоркский воздух, душила свинцовая кольчуга измены.
А к вечеру вернулся из поездки Артур, вошел, похудевший, с запавшими глазами, с красными гвоздиками и, переполненный любовью и ожиданием, не ведая о ее падении, опускался перед ней, падшей, на колени и волновался, и радовался, повторяя: «Наконец-то, наконец-то, я с тобой».
Глава 19 Воля вольная
Некая сила тащит меня. Я не сама иду, но что-то, овладевшее мною, заманивает и ведет, куда не хочется идти. Что это за сила? Может, она, не что иное, как злополучная воля моя, тянущая во мрак? Какие бы предостережения ни вставали на пути, она переступит через них и, отыскав любую лазейку, любое оправдание, продолжит свое темное действо. Даже если все плоды в саду будут прекрасны и полезны, потянется к одному единственному, запретному, пусть таящему в себе зло, только из-за ненасытного своего хотения, непреодолимого, бессмысленного духа противоречия. В мятеже не свершаются судьбы, в нем совершаются трагедии. Закупоренный в тесном мирке тщеславный разум мешает мне увидеть, что всюду и всегда — одна только Всевышнего воля.
* * *
Андрей снял квартиру на Брайтоне, в Russian town, рядом с океаном. Там проходили их тайные встречи. Там вновь, только теперь на другом конце земли, они вели свою незримую войну чувств. Роли их поменялись: Андрей пытался заново приручить отстранившееся ее сердце, а она изо всех сил прятала его, боясь новых ран. Однако во встречах не отказывала.
Постаревшее лето еще тянулось, не желая уходить, развеивая по тротуарам или унося куда-то, как бы стыдясь своего увядания, опавшие сухие листья. Осень же то набегала внезапным ветром или холодным колющим дождем, то опять сдавалась под напором неожиданно жарких солнечных дней и настойчивых уговоров перелетных птиц. Лето и осень, наверное, тоже никак не хотели примириться с обстоятельствами, но наученные высшей мудростью, в отличие от людей, в конце концов грациозно уступали вечному порядку и гармонии.
Ванесса же была далека от гармонии. Сколько бы ни удерживала себя от звонков и мыслей об Андрее, клялась, что встреч больше не будет, в последний момент все же меняла решение, брала такси и мчалась к нему, всю дорогу укоряя и ненавидя себя, и, не доехав до места, раздражаясь в дорожной пробке, нетерпеливо расплачивалась с водителем, выскакивала и быстро проходила несколько блоков, сворачивала в переулок и неслась с бьющимся сердцем по длинным лестничным проемам, думая только о его объятиях.
Она шла к нему в жаре, а возвращалась в холоде, шла в нетерпении, возвращалась в упадке духа, и уже по этому признаку знала, что совершает нечто подлое, противоестественное, противное своему внутреннему существу, но ничего не могла с собой поделать. Что же это за негодная связь такая, в которой нет ни тепла, ни нежности, а одно только злое горение, всегда заканчивающееся тоской? Беспокойное желание (чего же — неужели только ласк и признаний, тогда почему после тех ласк и признаний так скоро становилось тошно и пусто?) охватывало ее внезапно, как вихрь, и кружило в черной воронке инстинктов. И, одержимая страстью, она снова звонила ему и летела на встречу, и вдыхала мускусный полузабытый запах его, и восклицала телом своим, но помрачалась душой.
Он уговаривал ее, звал обратно, обещал, что все теперь будет иначе между ними.
Они редко вместе покидали его квартиру, обычно Андрей вызывал ей такси к подъезду и потом долго не хотел ее отпускать, вглядывался, ожидая ответ, ожидая надежду на их соединение и будущую совместную жизнь.
Все же в особенно яркие и ясные последние летние дни, когда океан сверкал сквозь стекла окон серо-серебристой слюдой волн и чайки тесными группками бродили по берегу в поисках развлечений и пищи и наперебой бросали звонкий клич, невозможно было не выходить. Самые смелые из посетителей пляжа шли в воду, но быстро выбегали, поеживаясь и громко смеясь. Легкий ветер освежал лица, что-то нашептывал Нессе, когда они, наконец выбравшись, сидели в прибрежном, сезонном кафе, и она прислушивалась, но голос Андрея все время перебивал и не давал ничего расслышать из того, что пытался ей внушить ветер.
— Мы доживем этот год в Нью-Йорке в моей квартире, а потом уедем домой, купим дом или будем жить, где ты захочешь, — он держал Нессу крепко за обе руки и не выпускал.
— Я не могу, ты — поезжай, я уже говорила тебе. Не могу его так оставить... — никогда в разговорах с Андреем она не могла произнести имя Артура вслух и называла его «он», и произносила это «он» совсем иначе, чем другие слова, тихо и виновато.
— Тебе нужно время. Я понимаю: тебе нужно время, чтобы все забыть. Забыть все, что с тобой сучилось здесь. И тебе нужно время, чтобы меня простить. Дай нам это время. Я буду ждать. Теперь все только от тебя зависит...
Вот он, этот час и миг, о котором она когда-то так больно, до слез мечтала, еще живя в доме Деда. Как хотелось и грезилось тогда, что он, любимый ее, очнется от эгоизма своего и придет однажды и скажет: «Теперь от тебя все зависит». И что же? Вот он — этот час и миг, а счастья нет, одно смятение. Нет, не простила она его. А как можно поверить, не простив? И как можно вернуться, не поверив? Ловушка, в которой она оказалась, не пускает двинуться ни в одну, ни в другую сторону, теперь она ни с одним из них не будет счастлива. Но разве и не любой грех — ловушка? Разве не любой грех — сиюминутное удовольствие, а потом продолжительная мука совести.