Бежать по зеркалу было трудно: оно то и дело откатывало назад. Но она не сдавалась. Ребенок закричал громче, Несса рванулась навстречу и... очутилась в широком отсеке коридора, в том месте, где горел яркий свет, странно исходящий из стен и потолка, и необычайно красивый, словно рассеянная радуга. Прямо перед собой она увидела большую белую дверь, из-за которой доносился детский плач. Несса потянула за ручку, и дверь легко открылась. Она ужаснулась тому, что увидела: огромный зал был заполнен детьми, в основном совсем еще крошечными младенцами... Дети лежали на полу, на подоконниках, на грязных многоместных нарах... И никто за ними не присматривал, никому до них не было дела... «Их бросили... — подумала Несса. — Они оказались не нужны своим матерям. Но, может, и ее ребенок здесь? Она-то пришла за своим... Потому что он нужен ей, нужен...».
— Что вы здесь делаете, мадам? — окликнул ее кто-то сзади, голос показался знакомым. — Вам нельзя здесь находиться... Вы должны немедленно вернуться в палату.
Ванесса оглянулась по сторонам, но никого не увидела.
— Вы должны вернуться в палату, — повторил строго голос.
— Я ищу своего ребенка, я бы хотела увидеть своего ребенка, — умоляюще сказала Несса.
— Вы пришли слишком поздно. Вы не можете получить его обратно. Единственное, что я могу для вас сделать — показать вам вашу дочь, но только для того, чтобы вы смогли попрощаться.
Видна была только широкая спина женщины, одетой в длинный черный халат. «Если это — медсестра, то почему она — в черном?» — подумала Несса.
— Следуйте за мной, — приказала женщина. — Нам нужно дальше. Это отделение детей, погибших от абортов.
И женщина повела Ванессу в конец зала.
У Нессы подкашивались ноги и от вида детских головок, ножек, ручонок — мутнело в глазах. Познавшая страх в разных его проявлениях, она никогда прежде не спускалась на такую его глубину. В какой-то момент ей захотелось повернуть назад, в палату, но желание найти своего ребенка было сильнее, и она продолжала следовать за женщиной в черном.
— Так, — сказала медсестра, не оборачиваясь, когда они попали в мрачный, сырой отсек в глубине помещения, — здесь — ваше отделение. Выкидыши по нерадивости матерей... — и указала на маленький сверток, лежащий на полках, вроде нар.
Несса подошла и открыла, в свертке лежало ее дитя. Она сразу узнала ее. «Доченька моя... — прижалась она лицом к маленькому беспомощному личику. — Доченька моя...».
Медсестра взяла Нессу за плечо, прикосновение тоже странно что-то напомнило. Обернувшись, Ванесса увидела перед собой того сумасшедшего, преследующего ее, теперь, оказывается, везде и всегда.
— Мы вас предупреждали о последствиях... — самодовольно сказал он и осклабился.
Несса закричала в голос и наотмашь ударила по ненавистному лицу...
— Мадам, мадам, проснитесь. Вам необходимо проснуться, — санитарка тормошила Нессу, пытаясь разбудить ее.
Ванесса открыла глаза.
Она не понимала, почему продолжала жить.
* * *
Неожиданно посреди зимы на три дня зарядил дождь, и ветер, как старая, заигранная пластинка, скрипел на одной и той же ноте. Казалось, не появится солнце отныне никогда, да и не хотелось солнца, ничего не хотелось. Однако оно появилось, сначала неуверенно, словно репетируя, как добросовестный артист свой выход, а потом, в одну минуту вдруг залило все вокруг запоздалым обильным теплом.
Тяжелые шторы плотно закрывали окна, но лучи все же пробивались в комнату. И свет, и тепло раздражали. Ванесса лежала в постели лицом вниз и не могла пошевелиться. Она знала, что нужно встать и принять душ, но даже воображаемый звук льющейся воды вызывал физическое неприятие. Вода, которая когда-то доставляла ей столько радости — родник ее детства — почему-то стала чужой, пугающей сущностью. Мир отделялся от нее, и она по нескончаемой спирали двигалась вниз. «Все бессмысленно, — думала она. — Ты все равно умрешь, и все они, сегодня довольные, тоже умрут, а жизнь так и будет кружиться в своем железном колесе без меня и без них, снова жаля кого-то больно, а кого-то развлекая минутной иллюзией счастья».
Балансировать на краю... Она часто слышала это выражение в «Доме Желтого круга» от врачей и пациентов, и только теперь понимала его значение. Что-то толкает людей на край, один неверный шаг — и ты в пропасти. Эрика и Андрей, каждый по своему, сделали его. А она сама стоит на самом острие и, как цирковой акробат, манипулирует пока еще телодвижениями, манипулирует и всей жизнью, чтобы сохранить хоть какое-либо равновесие. Для кого? Для чего? Кто он, которому нужно ее существование?
Она вспомнила, что в детстве, подростком, видела настоящую пропасть. Однажды с классом они ходили в поход в горы и набрели на скалу. Разгневанный некто гигантским ножом полоснул и разрезал ее надвое, и вспоротое нутро чернело, как пасть чудовища. Что-то почудилось ей тогда в том оскале скалы? Она вспомнила, как тогда придвинулась к самому краю, превозмогая головокружение, и сковырнула ногой кусок земли и от силы, что мгновенно увлекла его вниз, вздрогнула, отпрянула. Но преодолев страх, еще раз взглянула в гулкую пустоту. Показалось, пасть пропасти приоткрылась, подразнивая и приглашая. Она попятилась тогда назад и, развернувшись, побежала прочь. Не приняла приглашения...
А теперь? Сможет ли убежать?
* * *
Но как утро переходит в день, день — в вечер, а вечер — в ночь, так и тело и мысли перетекают из одного состояния в другое, а вместе с ними и горе человеческое переливается в непрестанно меняющиеся сосуды бытия, расплескиваясь или оседая на дне. Все же Ванесса собралась однажды, прилагая усилия, и приняла душ, расчесала волосы, хотя каждое движение давалось с таким трудом, будто она увязла в вязкой трясине, и приходилось высвобождать себя оттуда по частям.
Вернулся домой Артур, и они снова сидели рядом на террасе.
— Ты должна бороться... — говорил Артур, — борись, не прекращай бороться... Я — с тобой. И всегда буду с тобой.
— Зачем? Зачем я нужна тебе? Такая...
— Ты нужна мне любая... Ты — самая большая ценность, какая у меня есть. И я не хочу тебя потерять. Помоги мне не потерять тебя...
И Несса слушала, но не понимала, как она могла быть чьей-то ценностью, если сама для себя почти перестала существовать. Что же знает о жизни он, обманутый муж ее, чего ей не дано знать?
Глава 22 Секрет доктора Берри
Капкан для искушенных душ, ловушка ложной памяти, холодный лабиринт... Не приведи войти в его бездверный мир, не ведающий света и молитв, там потолки и стены — в мутных зеркалах, в которых не узреть свое, а лишь — чужие лица. От злого умысла — без смысла отраженья. Неверие... Да упаси нас от него, Господь!
Артур списался с известным психоаналитиком — доктором Берри.
Доктор Берри, посвятивший классической психологии, и в частности психоанализу, лучшие молодые годы, только теперь, двигаясь к концу долгой, внешне успешной карьеры начинал понимать, что тайны человеческой психики так и не открылись ему. Разгадка «токсина сознания», над которой он бился со всем запалом и энергией молодости, осталась за семью печатями. С подозрительностью и сомнением вглядывался он теперь в шарады сооруженной Фрейдом модели личности, обнаруживая непозволительный ее цинизм, опасную игру ума и амбиций. Нечто неизмеримо более важное оставалось за пределами этих мертвых формул, претендующих объяснить противоречивую сложность человеческого естества пресловутым конфликтом инстинктов с моралью. Это мистическое и сверхнатуральное «нечто», все яснее осознавал именитый психолог, находилось вне мыслительной реалии и рациональной логики и тем не менее было неразрывно и непостижимо связано с человеком. В Бога доктор Берри не верил, а потому и готового определения этой чрезвычайной сущности у него не подыскивалось. Но теперь, в «горьком», как сам его называл, возрасте, суммировав собственный психический опыт и душевные катастрофы многочисленных пациентов, он начинал усматривать (или это сентиментальность подступавшей старости давала о себе знать?) в глубинной человеческой природе присутствие некоего идеала, некоего изначального чистого Прообраза. Этот Прообраз — лучшая часть каждого из людей, оказывалась погребенной под спудом болезненных импульсов и желаний, никогда полностью не удовлетворенных. Словно драгоценный клад, совершенство пребывает внутри человека и заставляет совесть подавать голос и терпеливо ждет, когда обладатель его оставит наконец тщетную погоню за сиюминутным и займется главным — начнет освобождать сокровенные черты от случайных наслоений. В этой работе разум больного воспрянет, обретет смысл и порядок. Нас подсознательно мучает наша собственная душевная грязь, как тело мучает инфекция. Не освещенные же светом идеала, порочные инстинкты будут продолжать множиться и расползаться дальше, как порча, вызывая новые психические болезни.