Фидель Кастро
Проснулся от удара… Но не от физического, а от того, что выворачивает мозг через уши. Свет из щели между шторами вонзился в зрачки раскаленной иглой. Я задыхался, будто на груди лежал бес-душитель. Губы слиплись, язык прилип к нёбу, словно обугленная пластиковая деталь. Пахло кислым вином, рвотой и едким потом — ароматом вчерашнего «триумфа».
Память возвращалась обрывками: хриплый хохот, брызги шампанского на парчовых шторах, дружеские объятия с графом Ломовым — тот пах, как дохлый осетр, выброшенный на берег Невы. Его борода колола щеку, а жирные пальцы сжимали мое плечо: «Ваше величество, вся Россия за вас!» Я орал похабные частушки, бил кубком о мраморный пол, пока осколки хрусталя не впились в подошвы некоторых гостей. Меньшикова наблюдала с регентского трона, улыбаясь так, будто видела уже свой портрет в учебниках истории… поверх моего трупа.
— Ты… превратил меня в шута! — голос Николая прорезал череп, как пила. Он материализовался у зеркала, полупрозрачный, с искаженным от ярости лицом. Его пальцы впились в раму, но прошли сквозь позолоту. — Род Соболевых никогда…
— Род Соболевых практически сгинул, — выплюнул я, сползая с кровати. Мышцы дрожали, будто их били током. В зеркале мерцало отражение: бледный юнец с синяками под глазами, в рубахе, испачканной вином и чьей-то помадой. Шея в красных пятнах — то ли от удавки, то ли от женских губ. — Теперь ты — я. А я — тот, кто выжжет ваш позор дотла. Не сомневайся.
Я сгреб со стола графин с водой — остатки вчерашнего «фейерверка». Ледяная влага обожгла горло, смывая вкус похмелья. Но этого было мало.
— Очищение! — я сжал кулаки и вцепился в резерв — крошечное солнце под ребрами. Магия жахнула по венам, как удар хлыста. Кожа слегка задымилась, со лба хлынул пот, смешиваясь с черной слизью, сочившейся из пор. В воздухе запахло горелой патокой и гниющими яйцами. Алкоголь выходил клубами пара — я видел их: извивающиеся тени зеленого змия, последние вспышки отравы.
— Ты… сжигаешь мою плоть! — закричал Николай.
— Твоя плоть — мусор, — прошипел я, наблюдая, как синие прожилки на руках бледнеют. — Я же сделаю из нее оружие.
Уже через пять минут я стоял, опершись на спинку кровати. Дрожь в теле исчезла, а противный вкус на языке испарился, как не бывало. Зеркало показывало того же юнца, но глаза… глаза теперь горели царственной решительностью Соломона. В груди клокотала ярость — чистая, без примесей.
— Теперь, — повернулся я к призраку, — научись смотреть в лицо реальности. Твой «позор» — это мой щит. И когда-нибудь он станет петлей для тех, кто над тобой смеялся.
Николай молчал. Он чувствовал, что впервые за семь сотен лет существования его род стал сильнее, чем он мог бы мечтать. И страшнее. Интуиция буквально била в набат об этом…
Шелковый халат шлепнулся на пол, как сброшенная кожа. Тело обнажилось — ребра выпирали под бледной кожей, мышцы в некоторых местах висели тряпками, будто их выкрутили и бросили сушиться. Но самым отвратительным был пивной животик. Николай, мерцая в углу, сжал кулаки:
— Ты похож на больного кота с помойки!
— Ты сам себя довел до такого состояния… Но я скоро это исправлю. — огрызнувшись, я впился ладонями в ковер. Ворс вонзился в кожу — приятная замена песку арены или армейскому плацу.
Первый рывок — кости хрустнули, будто сломались. Десять. Пальцы онемели. Двадцать. Локти горели, как будто в них вбили раскаленные гвозди. Тридцать. Пот залил глаза, смешался с соленым вкусом на губах. Сорок. Капли падали на ковер, оставляя темные пятна.
— Остановись! — Николай метнулся ко мне, но его рука прошла сквозь плечо. — Ты умрешь!
— Умирал… сотни раз… — выдохнул я на пятидесятом отжимании и перекатился на спину. — Теперь… Мне не хочется повторять этот опыт.
Я немедленно перешел к прессу.
Каждый подъем отдавался ударом в солнечное сплетение. Тридцать раз. Живот горел, будто в нем растворили расплавленный свинец. Пятьдесят. Николай замер, наблюдая, как кожа натягивается над редкими валиками мышц.
— Вы… вы все были слабаками! — я хрипел, переходя на приседания. — Пили вино… ели павлинов… а демоны… и враги при дворце рвали вашу власть!
Сорок. Пятьдесят, — бедра свело судорогой. Я упал на колени, неудачно схватился за спинку кровати. Зубья резного дерева больно оцарапали ладони. Кровь смешалась с потом.