Он вскочил, шатаясь, как медведь в тесной берлоге. Голова гудела.
— Нет! — проревел он в пустоту. — Довольно! Довольно пить это горе! Довольно лжи! — Его рука, крупная, сильная, привыкшая держать клинок, с дрожью схватила револьвер. Он механически щелкнул собачкой, проверил барабан. Холод металла обжег ладонь. Он сунул пистолет за пояс, под мундир. — Он все знает! — прошипел Рыльский, направляясь к двери. — Он должен знать правду! Зачем⁈ ЗАЧЕМ⁈ ЗА ЧТО⁈
Дверь распахнулась с грохотом. Он шагнул в мрачный коридор, пошатываясь. Его фигура, когда-то внушительная, теперь казалась сломленной, но по-прежнему опасной. Гвардейцы у постов посторонились, пряча глаза. Теперь он не был их капитаном… Во взгляде мужчины читалась нечеловеческая смесь ярости, боли и того первобытного страха, который вызывает вид неотвратимой гибели любимого человека.
Карта военных округов лежала передо мной, усыпанная флажками и пометками. Москва в моем воображении пылала на ней кровавым пятном. Лампа бросала желтый круг света, за пределами которого сгущались тени. Тишину взорвал грохот. Дверь моего кабинета распахнулась так, что дрогнули стекла в окнах.
На пороге возник Рыльский. Он дышал тяжело, хрипло, как загнанный зверь. Перегар и дикая ненависть витали вокруг него плотным облаком. Его правая рука была судорожно сжата на рукояти пистолета за поясом. За ним, в боевой стойке, замерли капитан Смирнов и двое гвардейцев, их винтовки были наполовину приподняты. Лица напряжены.
Я медленно поднял голову от карты. Специально медленно. Янтарные зрачки вспыхнули в полумраке, поймав отблеск каминного огня. Ни тени удивления на моем лице. Только лед.
— Капитан Рыльский, — мой голос был ровным, но каждый слог падал, как камень в колодец. — Вы нарушаете порядок. И мой покой.
Он шагнул вперед, отталкиваясь от косяка, игнорируя направленные на него стволы. Его глаза, налитые кровью, безумно сверлили меня.
— Порядок⁈ — выкрикнул он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Ты… Ваше Величество… разрушил все порядки! Весь мир! И теперь где она⁈ Что ты СДЕЛАЛ с Ольгой Павловной⁈ — его голос сорвался на визг. — ПРАВДУ! Я требую ПРАВДУ, демон! Прямо сейчас!
Я встал. Не спеша. Моя аура, невидимая, но ощутимая, как сжимающаяся удавка, обвила его. Воздух в кабинете резко похолодел; иней заплакал на стеклах. Мой голос стал тише, но зазвенел, как обнаженная сталь:
— Ты забыл свое место, Капитан. — Я сделал шаг ему навстречу. — Или забыл, кто здесь Император? Ты требуешь? Ты? — Еще шаг. Теперь мы стояли лицом к лицу. Дыхание Рыльского, зловонное от водки и ярости, било мне в лицо.
Он рванулся за пистолетом. Лицо перекосилось в животном оскале. Но его пальцы… они вдруг одеревенели. Скованные невидимым морозом моей воли, они не слушались. Его рука замерла у пояса, подергиваясь крупной дрожью. По его мундиру заплясали солнечные зайчики — кандалы моей непрошибаемой ауры.
— Она… — хрипел он, захлебываясь собственной бессильной яростью и холодом, проникавшим в кости. — Наверняка, могла полюбить меня… А ты… убил ее… как того парня… Глеба…
— Ольга Павловна Меньшикова, — глядя ему прямо в зрачки, произнес я ледяным тоном, — умерла от последствий тяжелых ран, полученных при исполнении долга перед Империей во время трагедии в Царском Лесу. Это. Есть. Официальная. Правда. — Я сделал небольшую паузу, чтобы каждое слово могло вбиться, как гвоздь. — Единственная правда, которую услышит История и которую примет Империя. А твоя пьяная истерика, Лев Павлович, — мой голос упал до шепота, но стал острее бритвы, — оскорбляет ее память. Оскорбляет мой трон. И обрекает тебя на невзгоды. К тому же, это ты настаивал на охоте! — Я видел, как леденящий ужас смешивался в его глазах с ненавистью ко всему, но прежде всего к самому себе. — У тебя два выбора. Взять себя в руки. Протрезветь. И служить Империи под моей властью. Безоговорочно. Или… — Я чуть склонил голову. — … умереть. Прямо сейчас. Как бунтовщик и пьяный дезертир. Выбирай. И не мешкай!
Он смотрел в мои янтарные глаза — в бездну древней воли и нечеловеческой силы. Его собственная ярость гасла, смываемая леденящей волной осознания. Осознания полного поражения. Бессилия. Его плечи согнулись под невидимым грузом. Рука бессильно опустилась от пояса. Он сделал шаг назад, едва не пошатнувшись. Без слов. Без звука. Только немой ужас и отчаяние сквозили в его глазах. Он развернулся, тяжело волоча ноги, и, пошатываясь, как подкошенный дуб, вышел в темноту коридора. Капитан Смирнов вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно качнул головой, мол пусть идет. Гвардейцы выдохнули и опустили винтовки.