Когда Томас вошёл, Бланка полусидела на постели, обложенная со всех сторон подушками, держа младенца на руках. Тот, сладко причмокивая, сосал её грудь.
— Том, подойди сюда, — сказала она. И осторожно, стараясь не потревожить ребёнка, откинула одеяло. — Смотри.
Чуть приподняв дитя, она, едва касаясь, указала на крошечную точку на его плече.
— О, боги… — Томас запнулся, разглядывая родимое пятно в форме маленькой буквы «J». Медленно подняв голову, он посмотрел на неё широко раскрытыми глазами. — Сир Эдмунд Беркли… третий граф Хартворд…
— Да, — прошептала Бланка. На её осунувшемся лице явственно виднелись остатки слёз. — Да и нет. Его высочество Эдмунд Даннидир, будущий король Корнваллиса.
Томас упал на кресло, пытаясь уразуметь увиденное.
— Бланка… — наконец произнёс он, пожевав губами, — я зашёл не просто так. Его высочество Оуэн Эмли желает видеть тебя. Тебя и ребёнка.
— Зачем?
— Он умирает. Он пребывал в беспамятстве с того дня, когда вернулся король, и только сейчас очнулся. Он очень плох. Хрипит и время от времени бредит. Не знаю, сколько ещё проживёт. И он хочет увидеть своего правнука.
Бланка задумалась.
— Ну что же… Он всегда хорошо ко мне относился. Помоги мне одеться.
— Твои горничные…
— Нет. Не хочу никого видеть.
Закутав ребенка в покрывало, Бланка, слегка пошатываясь, пошла, поддерживаемая под руку Томасом. Она ещё не совсем оправилась после родов. Или, скорее, после того, как получила известие о взятии Драмланрига. Бланка тогда упала в обморок, рухнув на пол в своей опочивальне, и очнулась только от дикой боли. Она теряла сознание, и её поливали водой. Последнее, что запомнила — доброе лицо старичка Гленкиддина, удовлетворённо качавшего головой. А потом бесконечные слёзы и рыдания при мысли о нём,и ещё — когда заметила маленькое пятнышко на плече у своего сына. Рыдания, которые все окружающие приняли за слёзы радости и облегчения от того, что всё закончилось.
Оуэн Эмли лежал в своих покоях на необъятной по размерам постели. Ставни закрыты, и комната освещалась десятком свечей в огромном серебряном канделябре, стоявшем у изголовья кровати.
Бланка прикрыла рот рукой. В спальне висел тяжёлый дух старости. Старости и болезни. Она вздрогнула: вид герцога был ужасен. Сочащиеся кроваво-жёлтой сукровицей язвы на лице старика сделали его неузнаваемым, и только горящие глаза принадлежали тому человеку, которого она знала.
— Покажи мне его, — хрипло прошептал Оуэн Эмли.
Ни слова не говоря, Бланка поднесла к нему своего сына.
— Ближе, — просипел герцог и, внезапно выпростав из-под одеяла руку, похожую на птичью лапу, потянул за покрывало, в которое был завёрнут ребёнок.
Покрывало сползло вниз, слегка обнажив тело младенца. Тот немедленно зашёлся в плаче. Глаза старика расширились; его сверлящий взгляд устремился на маленькое родимое пятно, едва различимое на нежно-розовой коже.
Бланка, крепко прижав дитя к груди, смотрела на герцога, как затравленный зверёк. О боги… он знает.
— Беркли… — прошипел Оуэн Эмли. Рука его упала на постель, а сам он без сил откинулся назад. — Хех… всё-таки они перехитрили меня… ты обманула меня…
Его вдруг начало трясти.
— Лекаря… — захрипел герцог, дрожа крупной дрожью. Глаза его закатились, а руки беспорядочно шарили над головой, пытаясь нащупать витой золотой шнур, прикреплённый к колокольчику в изголовье кровати. — Лекаря…
Бланка сделала шаг назад, наблюдая за агонией.
После недели всеобщей радости и веселья тёмный ветерок принёс в столицу страшные слухи.
В месяц Каплень года четыреста восемьдесят седьмого в королевство Корнваллис пришла Смерть.
Каплень — пока не весна, но лишь предвесенье, когда ещё дуют холодные ветры, а по ночам лёгкий морозец сковывает слякотную землю. Облака плывут быстро и высоко, а вилланы, поглядывая на пока серое небо, потирают руки и готовятся к скорым полевым работам. Начинает плодиться домашняя скотина и нестись куры, а в крестьянских хозяйствах слышится беспрерывный перестук молотков и скрежет пил. «На припёках Капленя ладь соху да борону» — покачивая головами, говорят старики, и с удовольствием нежатся на завалинках в еле тёплых лучах солнца. Это месяц-дроворуб, добавляют другие, ибо не будет потом на это времени, а осенние дрова до зимы и подсохнуть-то не успеют.
Но только не в этот год.
В эту весну по разбитым в грязь дорогам на север потянулись многочисленные телеги, заполненные наспех собранным скарбом, женщинами и плачущими детьми. Мужья и отцы хмуро шли рядом, то и дело подталкивая застревавшие в колдобинах деревянные колёса и с опаской поглядывая на небесное светило. Быстрее, быстрее, перешёптывались они, а к исходу дня их шаг, несмотря на неимоверную усталость, делался всё торопливей и торопливей, а крики, которыми они подгоняли животных, всё громче и отчаяннее. Ибо темнота несла с собой смерть.
Колонны латников, распихивая крестьян древками копий, тоже шли на север. Шли молча и угрюмо, и только время от времени сторонились, пропуская конные отряды под баронскими штандартами, которые, брызгая грязью во все стороны, стремительно неслись по дорогам, сметая людей и повозки. Неслись тоже на север, ибо на юге не осталось ничего, кроме смерти. Смерти, которая пожирала всех без разбора: вооружённых и безоружных, крепостных и их господ, женщин и мужчин.
Тенивышли из-за Стены. Волнами, холодным клубящимся туманом они расползались во все стороны, выпивая живое, плодясь и размножаясь с каждой съеденной жертвой. И ведёт их женщина, рассказывали друг другу люди, вздрагивая. Прекрасная девушка, светлая, как ангел, и с сердцем, полным нечеловеческой злобы. И нет никому от неё спасения.
Кто-то поначалу прятался в замках — ведь всем хорошо известно, что эти бестелесные твари не могут проходить сквозь стены, но даже мельчайшая щелочка для них, что распахнутые настежь ворота. Двери запирали и забивали изнутри, замуровывали себя живьём, но дьяволица в белоснежном платье, расшитом сияющими жемчугами, смеясь колокольчиком, разбивала крепчайшие запоры, ломая дуб и камень одним мановением своих тонких пальчиков.
Я видел сам, говорил один. Да, да, я тоже слышал об этом, вторил ему другой, и люди молчаливо взывали к Инэ, внимая ужасным подробностям. Сотни мглоров, рыча, идут за ней и тянут огромные телеги с едой для своей госпожи. Телеги, заполненные головами из господских замков. Из Клеймора и Айдгермара, Марча и Драмланрига, Гвервила и Ардланна, Стерлинга и Дро. Она жрёт их, высасывая мозги, и струйки крови стекают по её нежному подбородку, а вылакав всё до конца, бросает на землю, и там, где голова падает вниз, ночью рождается новое чудовище. Она — мать, жена, сестра и любовница всех монстров на свете, содрогаясь, шептали простолюдины, а под прекрасной оболочкой скрывается зловещий восьминог с красными глазами.
И с ней идёт сам Телар. В чёрном платье и безволосой головой. И с тысячей огромных чёрных волков, доедающих то, чем побрезгали тени.
Надо бежать на север, далеко на север, переговаривались крестьяне, в болота, горы и леса. Она сожрёт всех, до кого дотянется, а потом, может быть, уберётся восвояси. Со слабой надеждой они передавали друг другу никем не подтверждённые слухи: дьяволица ест не всех, но лишь погрязших в бесчестии господ. Баронов и их солдат, ввергнувших королевство в самую кровопролитную войну за два последних тысячелетия, убивает их за их грехи, за их самодовольство и неправедно нажитые богатства, за то горе, что несут они простому люду. И здесь самое главное — не попасться ей на пути, ибо не станет дождь разбираться, кого ему намочить, а кого — нет.
Не нашей смерти желает она, согласно кивая друг другу головами, говорили они. Чёрное воинство идёт на Лонхенбург, самый богатый и развратный город Корнваллиса. Там собирается армия, такая большая и сильная, какую не видывал свет. Король Галахад поведёт её. А с ним светлейший герцог Рич Беркли, Великий Северный лорд Хильдеберт Тэлфрин, графы Виоле, Деверу, Альбрад, Дакр и многие, многие другие. Даже заклятые враги короля графы Винфор и Буршье прекратили войну, чтобы вместе со всеми встать грудью против тёмных сил. Тридцать тысяч рыцарей и латников, лучников и копейщиков.