Слева высились кучи бесформенных развалин, справа, у слияния Мухавца с Бугом, виднелись остатки Тереспольских ворот и тянулись темно-красные кирпичные коробки разрушенных кольцевых казарм.
Тут же, на траве, поставили скамьи и длинный стол, за который сели несколько мужчин и женщин. Это были те, кто тринадцать лет назад пережил здесь, в стенах крепости, трагические и героические дни славной обороны.
Вместе с защитниками крепости сюда пришли дочь погибшего здесь командира батальона капитана Владимира Шабловского Таня, студентка местного медицинского техникума, и жены командиров — Аршинова-Никитина и Булыгина, которые в дни обороны находились со своими детьми в крепостных подвалах, ухаживая за ранеными. Сейчас все они живут в Бресте.
С напряжённым вниманием, со слезами на глазах слушали собравшиеся рассказ о грозных событиях 1941 года в крепости. Матевосян и Махнач говорили о подвигах своих боевых товарищей, об их стойкости и упорстве в неравной борьбе, о неукротимой ненависти к врагу и любви к Родине, помогавшей защитникам цитадели вынести все нечеловеческие трудности этой борьбы.
А потом по просьбе молодых воинов участники обороны повели их по развалинам крепости, показывая места, где сражались они в те памятные дни.
— Вот тут меня тяжело ранило, когда мы отбивали атаку фашистов, — говорил Матевосян, выходя на бетонный мост через Мухавец.
И люди как-то по-новому смотрели на этот мост, бок которого был разворочен снарядами и погнутые прутья арматуры торчали из бетона во все стороны. Они вдруг замечали и то, как выщерблена осколками его бетонная поверхность, и то, что перила его, сделанные из железных труб, на каждом метре пробиты десятками пуль.
— Вот здесь был отсек, в котором мы поместили своих раненых, — показывал Махнач, подходя к уже поросшим травой развалинам северной части казарм. — Сюда ворвался немецкий танк и начал давить всех, — добавил он.
И сразу хмурились лица молодых солдат, и невольно сжимались их кулаки.
Матевосян повёл большую группу бойцов к руинам большого здания. Здесь осталась лежать только высокая груда камней, но вокруг развалин ещё кое-где сохранились остатки старой бетонной ограды с толстыми железными прутьями прежней решётки. Укрываясь за этой оградой, Матевосян со своими бойцами огнём отбивал атаки автоматчиков. Но теперь ограда стала совсем низкой, с годами она ушла в землю, и через неё можно было перешагнуть. Все подошли к углу ограды.
— Тут стоял наш пулемёт, — показал Матевосян. — Мы вели отсюда огонь по окнам клуба, где засели фашисты. Я думаю, здесь в земле можно найти много патронных гильз.
Кто-то из солдат принёс лопату и принялся копать. И в самом деле, с каждым новым взмахом лопата выбрасывала позеленевшие от времени гильзы калибра наших пулемётов. Но здесь оказались не только гильзы.
Что-то смутно забелело в разрытой земле, и Матевосян, быстро нагнувшись, поднял какой-то предмет. То была часть человеческого черепа. Почти в самой середине кости чернело пулевое отверстие с зазубренными краями. Молча инженер смотрел на эту находку, и лишь лицо его заметно побледнело да чуть-чуть дрожала ладонь, на которой лежала кость.
— Кто-то из наших, — глухо проговорил он. — Фашисты своих хоронили в городе.
Он поднял голову и обвёл столпившихся вокруг него солдат глазами, в которых стояли слезы.
— Их тут, под камнями, много лежит, — дрогнувшим голосом сказал он.
Никто не ответил ему — все чувствовали, что слова сейчас не нужны. Но по лицам молодых солдат было видно, что все услышанное и увиденное сегодня надолго запало им в душу.
Когда все тесной толпой направлялись к машинам, ожидавшим солдат, старшина Борис Орлов, сверхсрочник, прослуживший здесь, в Бресте, после войны около десяти лет, рассказал о том, как однажды он встретил тут, в крепости, одного из её бывших защитников.
Было это в 1951 или 1952 году летом. Группа солдат под командой Орлова работала в западной части Центрального острова, когда, проскочив мост через Мухавец, в крепость въехала легковая машина — такси из города. Машина остановилась у Холмских ворот, и из неё вышел офицер. Сняв фуражку и озираясь по сторонам, он медленно пошёл вдоль казарм в сторону Тереспольской башни, неподалёку от которой работали солдаты Орлова.
Офицер остановился у развалин Тереспольской башни. Это был майор лет сорока, с заметной проседью в тёмных волосах и со строгим, резко очерченным лицом. На груди его тесно в два ряда пестрели ордена и медали.
Майор долго стоял с непокрытой головой, пристально глядя на камни развалин и, видимо, не замечая солдат. Те, в свою очередь, без особенного любопытства поглядывали на незнакомого им командира. Офицеры, ехавшие служить за границу или возвращавшиеся на Родину из оккупационных войск, нередко в ожидании поезда приезжали с вокзала осмотреть крепость, о которой ходили такие удивительные рассказы. Солдаты уже привыкли к подобным посетителям.
Но то, что произошло затем, было не совсем обычным и невольно привлекло внимание солдат к приезжему. Незнакомый майор вдруг тихонько опустился на колени и потом приник украшенной орденами грудью к пыльным буровато-серым камням развалин, закрыв лицо руками. Громкие, неудержимо рвущиеся наружу рыдания донеслись до солдат.
Старшина и два бойца тотчас же подошли к офицеру.
«Что с вами, товарищ майор?» — участливо спросил Орлов.
Майор, вздрогнув от неожиданности, оглянулся. При виде бойцов он овладел собой и встал с земли. Лицо его было мокро от слез.
«Мы дрались здесь в сорок первом», — прерывающимся голосом ответил он.
Солдаты с сочувствием и живым любопытством смотрели на майора, как бы ожидая, что он заговорит о тех памятных ему днях. Но майор больше не сказал ничего. Он постоял ещё несколько минут, вытер платком глаза, надел фуражку и, козырнув солдатам и старшине, быстро пошёл к машине.
— Хотелось мне спросить его фамилию, да неловко было, — закончил свой рассказ старшина. — Вижу, расстроился человек сильно. Так он и уехал…
— А ведь, наверное, есть и другие оставшиеся в живых защитники крепости, — задумчиво сказал один из офицеров. — Живут по разным городам, и никто о них не знает…