- Лопни мои глаза! - сказал Мандюс. - Бранте Клев надвое раскололся!
Глава двадцать первая
ЭТО НЕ ПАТ!
Только тот, у кого была собака, знает - что значит потерять ее.
У Боббе было всего три зуба, но кусать он не разучился. А много ли найдется собак, которые могли бы достать намазанный жиром камень с глубины двух саженей?
И вот теперь от него не осталось даже шерстинки.
Сколько они ни искали - никаких следов.
- В жизни никогда больше ни на одну собаку не взгляну, - сказал Миккель. - Вообще ни на кого. И на Пата тоже.
Миккель сидел на остатках тура. Туа-Туа - рядом. Синторовы батраки ушли домой, есть картошку с селедкой и хвастать, как "шавка взлетела на воздух". Гнетущая тишина царила на Бранте Клеве.
Лодка уже причалила, и приезжий поднимался от пристани к дому.
- Это не он, - сказала Туа-Туа.
- Не он?
- Не Пат, - ответила Туа-Туа. - Так что мне не придется передавать ему твои слова. Видишь - у него нет бороды. И он моложе Пата.
Миккель думал о Боббе.
- Будь у меня свое ружье, - говорил он, - я бы с ним на лис ходил. В цирке тогда показывали медведя: с воротником и мог считать до шестидесяти пяти, если бить его палкой сзади. Подумаешь - фокус! Хотя, ты же не видела, как Боббе за жирным камнем нырял...
Миккель пнул ногой кочку с мать-и-мачехой. Туа-Туа молча смотрела, как приезжий идет к постоялому двору.
- Вот это был фокус, - продолжал Миккель. - Две сажени! Тот медведь с воротником ерунда против Боббе. И вообще все на свете ложь и обман. Слыхала, Туа-Туа, что Мандюс Утот сказал: Бранте Клев, мол, надвое раскололся. Это от горстки пороха-то. Раскололся, как же! И все они такие. Я, когда маленький был, мечтал: на пасху уеду в Америку. А корабль где? А деньги - хотя бы пятак? Или когда мне кричали "Хромой Заяц"... "Погодите, - думал я, - вот вернется отец, мы проедем по деревне верхом на белом коне, а вы все кланяться будете". Опять же ложь... Или когда ночью снилось, что он подходит к кровати и шепчет мне на ухо: "Когда Бранте Клев расколется надвое, тогда я домой вернусь, Миккель". Ложь да обман, от начала до конца! То ли дело - Боббе! Намажешь камень салом и бросишь на глубину двух саженей, миг - и он уже достал его. Без всякого обмана. Только три зуба осталось у него, а теперь умер. И с Патом один обман. Что, вернулся он, скажи? Лед сошел, Симона Тукинга нет. Все перевернулось. Ну и пусть разбивают Бранте Клев хоть на шестьдесят семь кусков! И постоялый двор заодно с ним. Я плакать не буду... К тому же Боббе все равно был старый, как филин... Хочешь знать, так я уже сколько раз думал попросить у плотника ружье и застрелить его...
На этом месте Миккель выдохся. Туа-Туа молчала: лучше не мешать человеку, который горюет о своей собаке.
В голубом весеннем лесу стрекотали наперебой сороки и дятлы. Миккель Миккельсон плакал.
- Лучше нам уйти, пока они не пришли снова взрывать, осторожно заговорила Туа-Туа.
Она прикрыла ладонью глаза от солнца.
- К постоялому двору подошел, - сказала она. - Может, он из тех, что продают стекла для ламп, иголки и все такое?
- Ну и пусть стучит, - ответил Миккель. - Дома никого нет. Один плотник. А его, хоть из пушек стреляй, не добудишься.
Снизу к ним прибежала Ульрика. Миккель взял ее за загривок и повел к постоялому двору.
- До свиданья, Миккель! - крикнула Туа-Туа.
- До свиданья, Туа-Туа!..
Над трубой висел дымок. Конечно, бродяги - нахальный народ, особенно если голодные. Но неужели они станут заходить в пустой дом и растапливать печку? Занавеска в окне плотника Грилле задернута - значит, это не он топит... Чем ближе Миккель подходил к дому, тем сильнее жалел, что с ним нет Боббе.
- С твоим голосом разве бродягу напугаешь, - сказал он Ульрике. - Хорошо еще, что ты такая тощая. Не то, как попала бы в лапы такому, и в кастрюлю!
Ружье!.. Забыл на камнях. Вот те на - ни ружья, ни собаки. Только хромая овца. Овца, которая блеет так, что за версту слышно: "Вот мы где!" Хотя, какой смысл подкрадываться?
Дверь была распахнута. "А ведь я закрывал, когда уходил", - подумал Миккель. Никто не вышел навстречу. Бабушка ушла в деревню, плотник спал.
- Стой здесь, я один пойду, - сказал Миккель тихонько овечке.
Сквозь засиженные мухами окна кухни косо падали солнечные лучи, и в них плясали пылинки. Миккель Миккельсон шагнул через порог и пожалел, что оставил Ульрику на дворе.
Перед зеркалом у комода стоял спиной к нему человек.
Узкие белые брюки, коричневые смазные сапоги, клетчатый жилет, и надо всем этим - широкая шея и светлые жесткие волосы. В зеркале отражалось гладко выбритое суровое лицо. Незнакомец держал в руке бритву.
- Сит даун, - сказал он.
- Что? - удивился Миккель.
- Садись, Бил.
Миккель сел.
- Сейчас кончу, Бил. - Незнакомец усмехнулся собственному отражению. - До чего бритва тупая, даже порезался. У тебя паутины не найдется, Бил?
Паутины в доме было вдоволь. Миккель набрал полную горсть и подал незнакомцу. Тот взял ее, не оборачиваясь.
И от укола ежа,
И от пореза ножа,
И от укуса лисицы
Лучше всего паутиной лечиться,
- пропел он.
- Вот видишь, сразу кровь остановилась. Дай-ка воды ковш, я умоюсь.
Миккель подал ему ковш. Незнакомец стал смывать мыло; он попрежнему стоял спиной к Миккелю.
- Никак, взрывают сегодня? - спросил он.
- Ага, там, на туре, - подтвердил Миккель. - Не жалеют пороху. Зато и бабахает.
- Пусть их. Дурни! Надеются под знаком для моряков золото найти. Этак всю гору расколют.
- А что... разве с моря она расколотая? - пробормотал Миккель.
- Словно заячья губа, - ответил незнакомец.
Миккель вспомнил свои сны и весь похолодел. Снаружи послышалось блеяние Ульрики.
Безбородый облизнулся и сказал:
- Славное дело - баранина. Только долго варить надо, чтобы шерстяной вкус выварился. "Подбородок не беда, вот пониже - это да", - как сказал цирюльник, когда сел на бритву.
С этими словами гость повернулся. Лицо его порозовело от бритья. Миг - он достал из кармана сигару и зажал ее в зубах.
- Огня, Бил! Чего рот разинул? Сигары никогда не видел? Огня! Сигару вредно так сосать.
В печке оставались еще угольки. Миккель раздул лучину, незнакомец нагнулся и прикурил. На левой щеке у него висел клок паутины, чтобы кровь не шла.
Миккель ахнул:
- Пат!
- Пат? - Лицо гостя выражало крайнее недоумение. - Пат? - Он посмотрел на потолок, потом надел пиджак. - Не иначе, ты обознался, Бил. Знавал я одного Пата, но тот был коком на лесовозе, в Сидней ходил.
- Не шути, Пат! - умоляюще сказал Миккель. - Ты отлично помнишь, как жил в сарае Симона Тукинга и только ждал весны, чтобы вместе промывать.
- Промывать? - Незнакомец удивленно поднял брови.
- Ну да, золото!.. - Миккель всхлипнул. - В Синторовой реке, ты же сам говорил. А потом ушел, чтобы застолбить участок. Сам в письме написал. Еще ты хотел помочь отцу найти то, что он прятал в судовом журнале "Трех лилий". Неужели и это забыл, Пат?
- Память у меня стала никуда, это верно, - ответил незнакомец и без помощи рук, одним языком, передвинул сигару из одного уголка рта в другой. - "Три лилии", говоришь?
Он закрыл глаза.
- Да, да, "Три лилии"! - Миккель даже рассердился. - И ты все равно Пат, хотя сбрил бороду, надел новые брюки и волосы постриг! Скажешь, и эту штуку не помнишь, да?
Миккель достал из кармана зовутку.
- Табакерка, - сказал гость. - Нет, я не нюхаю табак.
Миккель чуть не задыхался от досады. Он выхватил из кармана письмо и поднес к глазам незнакомца:
- А это что? Тоже не знаешь?
Гость взял сигару в одну руку, письмо в другую, потом достал увеличительное стекло: