Посреди Брантеклевского леса находится озеро. Старики говорят, что оно бездонное, а на глубине двенадцати саженей обитает водяной. Правда, Матильда Тювесон, бабка с постоялого двора, ворчит, что это все выдумки - младенцев пугать.
Возле озера живет Эмиль-башмачник.
Весенний день... Эмиль сидит на крыльце. На коленях у него лежат рваные женские башмаки, рот полон деревянных гвоздиков. Солнце светит. Озеро блестит, словно лаковое.
Чу! Что за шорох в лесу? Эмиль вздрагивает и чихает так, что все гвоздики разлетаются. Он ведь глухой, а глухие лучше других чуют, когда земля дрожит от топота.
Уж не лось ли топает? То-то будет чем разговеться бедняку-башмачнику!
Миг - и Эмиль уже сбегал в каморку за ружьем. Вот он ползет, как змея, среди смородинных кустов, чтобы лось не увидел. Выбирает подходящий камень и кладет на него ружье.
А топот все ближе. "Должно, здоровенный - и жирный!.." - думает Эмиль-башмачник. И вдруг... "Царица небесная!" Эмиль щиплет себя сзади, чтобы проверить, что ему не снится. Палец на курке дрожит. Кто слыхал про белых лосей в Брантеклевском лесу?!
Но тут же он видит, что это не лось, а лошадь, и на ней сидят люди. Впереди - пропавший без вести матрос второй статьи Петрус Юханнес Миккельсон. За его спиной - сын Миккель, он же Хромой Заяц.
Они скачут вниз к деревне, так что искры летят из-под копыт.
Сегодня тринадцатое мая 1892 года.
Пятница, тринадцатое число?..
Спросите любого из здешних ребятишек. Они скажут вам, что тринадцать - опасное число, а если еще и пятница, то вдвое опаснее.
Все лестницы в деревне посыпаны золой, все занавески опущены. Никто не режет ножом и не берет в руки топор. Все колодцы заколочены - мало ли какая беда может случиться в такой день... Даже собаки молчат, не лают.
Двенадцать часов. Пока ничего не произошло. Кое-кто отваживается выглянуть в окошко. Лавочник выковыривает тесто из замочной скважины и отпирает лавку.
На дворе перед домом Синтора стоит Мандюс Утот и чистит цыплячью клетку. Цыплятам нужно жилье, а пальщики не верят в приметы.
Но что это? Он поднял голову, прислушивается... Конский топот? В такой день? Мандюс туговат на ухо после всех взрывов, однако конский топот хоть кто отличит в доме Синтора. Пойти к калитке, поглядеть? Во всей деревне есть только одна верховая лошадь - Черная Роза, и один всадник - богатей Синтор.
Лавочник уже стоит в носках на крыльце и слушает: что-то не похоже на Черную Розу. Вроде быстрее скачет, но как-то неровно, ась?
В каждом окне сплющенные носы. А вон и лошадь - белая как снег. Кто же это сидит на ней?!
Беда с пальщиками: от грохота и дыма зрение слабеет. И Мандюс бежит в дом справиться у других: верно ли он разглядел?.. Верно?! Вот так-так!
- Петрус Миккельсон верхом едет! - кричат в каморке у батраков. - И мальчонка евонный, Миккель, позади сидит!
Богатей Синтор в этот день занят в своей конторе - расходы проверяет. Худо будет тому, кто ему помешает! Времена плохие. Онто уж совсем было собрался купить еще овец. Какое там: хоть бы тех, что есть, сохранить. А тут еще эту рухлядь, этот постоялый двор, на свою голову купил. Ну что с ним делать?..
- Ух ты, видал, как через изгородь сиганула! - доносится снизу, от батраков.
Богатей Синтор с рычанием швыряет прочь карандаш и раздвигает занавески. Сейчас он им покажет!
Петрус Юханнес Миккельсон привязывает к флагштоку белую лошадь. Сын Миккель сидит в седле. Со всех сторон их окружили ребятишки. Они смотрят, таращат глаза, спрашивают и поражаются. Миккель отвечает всем.
- Еще как! - говорит он. - Хоть два метра изгородь одним махом перескочит... Стой тихо, Белая Чайка!.. А рысь у нее! Хромая, говоришь? Так это же самое главное! Сколько всего лошадей в деревне? Шестнадцать, если Черную Розу считать. А хромых? Да к тому же белых?.. Тихо, тихо, Белая Чайка! Клянусь своей заячьей лапой, я ее ни на какую Черную Розу не променяю, хоть бы господин Синтор одиннадцать риксдалеров приплатил.
Ребятишки разевают рты и просят позволения потрогать лошадь. Хоть чуточку, только хвост...
- Осторожно! - предупреждает Миккель. - И по одному. Как-никак, она цирковая, да к тому же белая и... хромая!
Миккельсон-старший пошел в дом Синтора.
- Зачем это он, Миккель? - удивляются ребятишки.
Миккель чешет Белой Чайке за ухом.
- Дела, вот зачем. Пить хочешь, Белая Чайка?
Но лошадь, похоже, не хочет пить, и Миккель остается сидеть в седле. Вот и лавочник подошел посмотреть, и кузнец, и еще куча народу. А кто это там бежит по деревенской улице? Ну конечно, Туа-Туа Эсберг, кто же еще?!
- Ну как он, Миккель?! - кричит она издали.
- Кто? - спрашивает Миккель.
- Отец!
- В полном порядке! - кричит в ответ Миккель.
Только тут Туа-Туа замечает лошадь.
- Ой, Миккель! - восхищенно вздыхает она. - Какая красивая!..
- Приходи вечером покататься, - говорит Миккель. - Она умеет задом наперед скакать - цирковая! А вот нырять за камнем на две сажени не может.
Тем временем Петрус Миккельсон вошел в контору и лихо козыряет Синтору.
- Я насчет постоялого двора, - говорит он.
- Да? Вот как! - бурчит богатей Синтор, а сам думает: "Хоть бы он провалился, этот постоялый двор!"
- Надо же где-то жить, - продолжает Миккельсон-старший. - Конечно, цена ему грош в базарный день, но до поры сойдет.
Пять минут спустя он уже купил постоялый двор за пятьдесят риксдалеров.
- Вообще-то к дому участок полагается... - Он чешет в затылке. - Да вот беда - один камень кругом... А кому охота платить за камень да вереск?
Богатей Синтор согласен. Еще пять минут - и Петрус Миккельсон купил Бранте Клев тоже. И неплохо заплатил, потому что он не жулик какой-нибудь, разве что плут.
Триста риксдалеров! Богатей Синтор не верит своим глазам.
Заодно он уступил Островок и участок берега - семьсот шагов. Опомнившись, Синтор достает сигару, но Миккельсон-старший вежливо отказывается.
- Мне нельзя, - объясняет он. - Из-за собаки... До свиданья, спасибо за сделку.
- Со... собаки? - не понимает Синтор.
- И мальчонки, - добавляет Петрус Миккельсон, беря шляпу с вешалки.
- Лошадь хромает? - кричит богатей Синтор вслед ему.
- Ага, еще как! - отвечает Миккельсон-старший уже со двора. - Это вам не какая-нибудь клячонка. Меньше чем за восемьсот риксдалеров не уступлю!
И он садится на лошадь впереди Миккеля. Глядите-ка, там еще место осталось сзади - как раз для Туа-Туа Эсберг. Ребятишки бросаются врассыпную - сейчас поскачут, ух ты!
- Что это у тебя на руке, подружка? - кричит Миккелев отец, пуская лошадь вперед.
- Пластырь! - отвечает Туа-Туа, изо всех сил цепляясь за Миккеля: цирковые лошади любят всякие трюки - так и пляшут на ходу.
- Сдирай его! - командует Петрус Миккельсон.
Верно. Сегодня же тринадцатое мая! Она совсем забыла.
День распластыривания - он еще две недели назад говорил.
Мгновение спустя грязный пластырь повисает на колючем кусте.
А лошадь уже далеко. И Туа-Туа с ней вместе. Ее трясет и трясет. Все слова и мысли застряли в горле. Миккель чувствует ее дыхание над ухом:
- Ис...исчезли, Мик...кель!..
И он докладывает отцу:
- Исчезли, говорит. Бородавки!
- Еще бы! От ляписа-то, - отзывается отец, держа повод двумя пальцами. - Скажи ей, чтобы держалась. И не такие с коня падали.
Они уже виехали из деревни и свернули на Бранте Клев.
- Все семь! - шепчет Туа-Туа.
- А ну, веселей скачи, Белая Чайка! - кричит Петрус Миккельсон и хлопает лошадь по шее. - Небось по своей земле бежишь! Чувствуешь? Застолбили гору Петру с Миккельсон и сын!
- Ни одной не осталось!.. - шепчет Туа-Туа.