На тряпице было написано кровью:
Коль есть у вас золота слитки,
Не прячьте их в сундуки.
Не то в богадельне придется вам скоро
Отведать казенной трески.
А кровь была от лучшей бабушкиной курицы-несушки.
Она лежала возле крыльца с отрубленной головой.
Никто не знал, чья рука держала нож. Но зато все знали, что у Мандюса Утота на левом каблуке вырездн двойной крест от гололедицы и от скрипа в коленках. Уж на что бабушка Тювесон плохо видела - и то различила на глине у конюшни множество двойных крестиков.
Бабушка плакала. Миккель хотел седлать Белую Чайку и ехать за ленсманом.
Но Петрус Миккельсон только смеялся:
- Лучше нет куриного бульона! Ну-ка, Миккель, слетай в огород, петрушки поищи! Без петрушки разве тот вкус?.. - Потом он нагнулся и шепнул Миккелю на ухо: - Не вешай нос, сынок, мы еще возьмем свое!
Глава пятая
КНИЖКА В КЛЕЕНЧАТОЙ ОБЛОЖКЕ
А только что уж тут возьмешь, коли в карманах пусто, а гранит весь?
Миккель окончательно решил попросить у Грилле лодку и махнуть под парусом к Эбберу - выяснить, как и что.
Но тут, как назло, установился мертвый штиль.
Вечером, когда все спали, он шмыгнул во двор и сунул руку в дупло.
- Господи, сделай так, чтобы там лежала тысячная бумажка и пятьсот серебряных монет, - прошептал Миккель, глядя на луну над Бранте Клевом.
Но в дупле оказалось только два гнилых яблока и дохлая крыса.
Луна укрылась за тучи, кромешный мрак окутал постоялый двор. У Миккеля было накоплено три риксдалера, которые он хотел добавить к отцовым сбережениям. Теперь некуда было их добавлять.
На следующее утро Петрус Миккельсон взял кувалду и зашагал к каменоломне. Однако стоило ему зайти за сараи, подальше от всех глаз, как он повернул, крадучись, в сторону верфи.
А бабушка стояла у окошка и все видела.
- Ну никак у него море из крови не выходит... - пробормотала она.
Миккель сидел у стола и воображал, что сучок в доске посередине - якорный клюз. А царапины - такелаж.
"Море в крови?" - подумал он и начертил складным ножом парус. Что бабушка имеет в виду? Когда непрестанно в животе сосет? Или когда ноги так и идут сами к верфи?
Он сунул нож в карман и шмыгнул следом за отцом.
Петрус Миккельсон сидел в лощинке над верфью. Он прислонился спиной к камню и глядел в книжку с клеенчатой обложкой. Кувалда лежала в стороне.
Миккель, спрятавшись в кустах, слушал и ничего не понимал.
- Селенографическая долгота! Географическая долгота!..
Читая, Петрус Миккельсон пристукивал пальцем по колену.
- Запишите точный магнитный пеленг в градусах! - крикнул он вдруг неведомо кому.
Миккель похолодел. Все ясно: перед ним сумасшедший человек. И этот человек - его собственный отец. Клоун какой-то, ему только в цирк к Эбберу...
Миккель тихонько побрел домой. В горле у него торчал жесткий ком, который никак не удавалось проглотить.
Под вечер на кухню заглянул плотник Грилле; губы его лоснились от жирной свинины.
- А что, хозяин каменоломни дома? Ага, вот и он! Ну как, Миккельсон, пойдешь на верфь работать? Только скажи, уж я не брошу товарища в беде!
Миккельсон-старший убрал в карман книжку, захватил молоток и пилу и заперся в своей каморке.
Плотник остался. Он уселся поудобнее возле стола, прислушиваясь к стуку молотка.
- Уж не бриг ли он там строит, ась? На речке пускать? Что скажешь, матушка Тювесон?
Влажные глаза Матильды Тювесон сверкнули.
- У людей беда, а он надсмехается! - вскричала она и стукнула плотника кочергой так, что сажа посыпалась.
- С блохами и старыми ведьмами толковать - только время переводить! - обиженно буркнул Грилле и пошел к себе жарить свинину.
Кончилось лето. Рябина покрылась румянцем, скворечня под застрехой опустела.
Первого ноября Петрус Миккельсон поднялся на чердак и надел воскресный костюм. Потом позвал Миккеля.
- Между нами, мужчинами, - зашептал он, прикрывая поплотнее дверь. - Хочу попросить тебя: пригляди за старушкой-мамой, пока меня не будет.
Знакомый страх сжал сердце Миккеля.
- Ты... ты уходишь опять, отец?
Миккельсон-старший сунул книжку в матросский сундучок и прижал ее крышкой:
- Кончились брантеклевские самородки, сынок.
- И куда же ты?..
Петрус Миккельсон прищурился и посмотрел в окно.
Над корпусом корабля на верфи вихрился первый снежок.
- Не все то золото, что блестит, сынок. Важно найти настоящее. Вот я и хочу этому научиться.
Он тряхнул рукавом, и у него в ладони очутилась вдруг скомканная полусотенная бумажка.
- Побудь за кассира, Миккель, пока я вернусь.
Он наклонился, сделал хитрые глаза и добавил:
- А увидишь этого мошенника Скотта, дай ему хорошего пинка за меня.
С этими словами Петрус Миккельсон вскинул сундучок на плечо и зашагал вниз по лестнице. Миккель прильнул к окошку и смотрел, как он взбирается на обледенелую гору.
Бабушка стояла на крыльце, спрятав морщинистое лицо в передник.
- Помяни мое слово, Миккель! - всхлипнула она. - Последний раз мы видели этого бездельника.
Глава шестая
МОЖЕТ ЛИ МОРСКАЯ СКОТИНА ОКОЛДОВАТЬ СОБАКУ
Прошла и эта зима, перебились - хоть порой и пучила живот сухая картошка.
Скворцы вернулись под застреху постоялого двора, но вороны переселились с горы в другое место.
Люди говорили, что их прогнал стук на верфи.
Вечерами Миккель прокрадывался в отцову лощинку и смотрел на берег. Корабельщики уже давно обшили шпангоуты досками. Палуба тоже была готова. Теперь они трудились над поручнями, делали люки.
"Этак скоро на воду спустят!" - думал Миккель. Наглядевшись, он шел домой и открывал каморку Петруса Миккельсона. Пусто...
Но вот однажды утром Миккель проснулся от стука во дворе. Он живо натянул штаны и вышел.
Возле старой яблони стоял Петрус Миккельсон и заколачивал дупло досками. Черный выходной костюм пообтрепался, сквозь дыры в башмаках выглядывали драные носки,
- Ты вернулся? По-настоящему?.. - прошептал Миккель.
Отец поднес палец к губам:
- Погоди, дай заколотить сокровищницу. С такими мошенниками, как Скотт и Грилле, только зазевайся...
- Что ли, у тебя там золото, да? - спросил Миккель; в нем пробудилась былая недоверчивость.
- Лучше золота, сынок. А достанем... сейчас скажу. Отец посчитал по пальцам. - В августе, вот когда достанем, если погода не подведет. А теперь пошли. Разбудим бабушку да кофе поставим.
Миккель сжал кулаки. Он вырос из того возраста, когда верят в сказки.
"Ничего, - подумал он. - Вот уйдет на верфь, я оторву доски и докажу, что все это враки".
Но доски были дубовые, а гвозди длинные, семидюймовые. К тому же каждый раз, когда Миккель прокрадывался к яблоне с плотниковым ломом в руках, у него почему-то слабели колени. В конце концов он придумал: сунул между досками прутик и стал вертеть. В дупле зашуршало. Бумага! Но разве деньги складывают просто так?
Весной Миккель кончил школу. Петрус Миккельсон пришел на выпускное торжество в своем потрепанном выходном костюме. Карман пиджака оттопыривался: там лежала книжка в клеенчатой обложке.
Туа-Туа спела песенку про датского аиста. Миккель прочитал "Моряка" - стихотворение Юхана Улуфа Валлйна.
Бабушка проплакала все торжество; хоть она и не видела дальше кончика носа, но слышала хорошо.
После заключительного псалма к Петрусу Миккельсону важно подошел сам Синтор. У господина Синтора не было детей, зато он заседал в школьном совете.
- Люди бают - Миккельсон в отлучке был? - спросил он с ехидной усмешкой.
- Нужда бедняка по свету гоняет! - вздохнул Петрус Миккельсон и снял шапку.
- В Клондайке, бают? - продолжал ухмыляться Синтор.
- В той стороне, это точно, - ответил Петрус Миккельсон и поклонился.