Миккель пропустил вперед Туа-Туа.
- Должно, хочет, чтобы я ему одеться помог, - шепнул он ей. - Я догоню тебя на Большом бугре. Мне надо тебе кое-что сказать. Очень важное! Я быстро.
Он закрыл дверь и пошел назад, к священнику. В ризнице горела свеча; на столе лежали чистые тряпицы и банка с салом - от ржавчины.
- Мне нужна помощь, шпагу почистить, - объяснил пастор. - Тебе далеко домой-то?
- Ничего, у меня лошадь, - ответил Миккель, а сам подумал о Туа-Туа: придется ей одной шагать по Большому бугру в такой ветер.
Пастор выковырял воск из замочной скважины - он затыкал ее, чтобы моль не пробралась, - и отпер. У Миккеля защекотало в носу от нафталина.
- Никакого сладу нет с молью, - ворчал пастор, доставая шпагу. - Вот протирай ножны, а я клинком займусь.
Рубины на эфесе смотрели на Миккеля, точно змеиные глаза. Грилле рассказывал ему, что Строльельм снял их с иконы в Кракове. Знающие люди оценивали рубины в тридцать тысяч.
"Мне бы хоть половину - купил бы корабль и уплыл в теплые страны", - думал Миккель, принимаясь за работу.
Он чистил больше часа. Наконец пастор сказал, что хватит, и сунул клинок обратно в ножны.
- Ах, хороши, прости меня, Николай-угодник! - вздохнул он, поворачивая эфес.
Драгоценные камни переливались огоньками.
Потом пастор повесил шпагу на место и добавил:
- Эти рубины украшали четки его преподобия в часовне святого Стефана, а тут в Краков вошла рота Строльельма... Да-а-а, война - бедствие, Миккель Миккельсон!
Пастор запер шкаф и вышел из церкви, пропустив Миккеля вперед. Ветер трепал его седые волосы.
- Спокойной ночи, Миккель, не мешкай. Видишь, ненастье собирается.
Миккель натянул на уши шапку. Перед ним, под низко нависшими тучами, тянулось кладбище. За низенькими оградами торчали позеленевшие кресты.
А Белая Чайка ждала его в конюшне за кладбищем.
"Ты что, Миккель-трус, никак, призраков боишься?" попробовал он высмеять себя. Но смех не получился, горло вдруг пересохло, как будто он наелся золы. Миккель шел и слушал стук своих деревянных подметок: "Раз и два... и раз, и два... и раз, и..."
"Пробежаться, что ли, ноги согреть?" - подумал он и помчался, как олень. Бах! Он въехал с ходу ногой в старый чайник, растянулся во весь рост и наелся земли. Скорее встать, и дальше!
Внизу глухо ворчала река. Кто из деревенских ребятишек не знает, что вода в ней ядовитая? Один глоток - и не видать тебе больше ни солнца, ни луны.
А вот и кладбищенская ограда, и ступеньки через нее.
Но едва Миккель стал на ступеньку, как его словно громом ударило: здесь ведь носили в старину тех, кто наложил на себя руки! Самоубийц, которых нельзя хоронить в освященной земле!..
Какой стих против привидений читал Грилле, когда в сети попался череп? Ага, есть:
Прочь, водяной,
Сгинь под водой!
Кожа и кости,
Уйдите и...
Миккель никак не мог вспомнить конец.
Из-за тучи вышла луна и осветила сторожку Якобина за суковатым сиреневым кустом. В окнах темно, лодки на месте нет...
"Наверное, отправился рыбу бить острогой", - сказал себе Миккель. Деревянные подметки громко стучали по каменным ступенькам.
И вздумалось же пастору именно сегодня ржавчину счищать! Вот могила мельника Уттера...
"Раз и два... и раз, и... два... и раз, и..." Башмаки вдруг остановились.
Из-за угла конюшни появилась Белая Чайка. Но кто это стоит рядом с ней, черным силуэтом на фоне ночного неба?
- Уттер... Ой, спасите меня! - прошептал Миккель и обмер.
Но тут он вспомнил, что говорил Грилле про Уттера: мол, мельник был маленького роста и горбун. А этот длинный, как жердь. H вообще: разве привидения крадут настоящих живых лошадей?
Миккель проглотил жесткий ком и крикнул:
- Сгинь, нечистая сила, не то как дам!..
Он замахнулся псалтырем: призраки боятся священных книг, особенно с толстыми корками.
- Так дам, что череп лопнет!..
Миккель остановился, запыхавшись, возле лошади и растерянно посмотрел кругом. Ни души... Лунный луч осветил пену на лошадиных губах. Веревка была перерезана, на лбу под ремнем торчало большое красное перо.
- Что... что они сделали с тобой, Белая Чайка? - ужаснулся Миккель.
Он схватил перо, но оно точно приросло к ремню. Луна нырнула в тучу, стало темно, как в мешке.
Миккель прижался щекой к лошадиной морде, но Белая Чайка вздрогнула и отпрянула. Одним прыжком Миккель вскочил ей на спину:
- Ты знаешь дорогу. Скорее, скорее, Белая Чайка!
На старом мосту лошадь вдруг стала. Потный круп трепетал, словно она почуяла нечистую силу.
Впереди кто-то стоял, загородив дорогу. Миккель нащупал в кармане складной нож и крикнул как можно тверже:
- Эй, кто там, выходи!
Вспыхнула спичка, осветила окурок сигары, худое лицо под косматым чубом и мятую шляпу с четырьмя красными перьями.
- Ты... ты кто? - неуверенно спросил Миккель.
- А тебе что? - ответил хриплый голос; ноздри Белой Чайки дрогнули. - Ты сам-то кто, козявка?
- Миккель Миккельсон.
- Лошадь твоя?
Миккель кивнул.
- У кого куплена?
- У Эббера, дубильщика. Отец купил мне ее, когда с моря вернулся. Я всегда белую лошадь хотел.
Чернявый что-то пробурчал. Рука, потянувшаяся было к уздечке, опустилась.
- Как лошаденку назвали?
- Бе...Белая Чайка. - Миккель почему-то заикался.
С реки донесся плеск весел, к пристани подходила лодка Якобина.
Чернявый усмехнулся:
- Посади лучше животину на цепь, не то найдется злодей - уведет.
Он выплюнул сигару - будто светлячок пролетел во мраке, - нырнул под перила и был таков.
Глава десятая
КЛАДБИЩЕНСКИЙ СТОРОЖ В КОСТЮМЕ АКРОБАТА
В эту же ночь, в половине первого, окружной ленсман подъехал верхом к домику церковного сторожа Якобина.
- Отворяй, не то взломаю дверь! - крикнул он.
Дверь заскрипела, и выглянула сонная физиономия Якобина. Худое тело бывшего акробата прикрывала длинная ночная рубаха. На голове у него был черный котелок.
Ленсман посмотрел на котелок, многозначительно ухмыльнулся и вытащил из кармана наручники:
- Скажешь, не слыхал о краже?
- Господи помилуй и спаси, какая еще кража? - прошептал Якобин и поспешно снял котелок.
- Рубины из шпаги Строльельма пропали, вот какая! Стекло в шкафу вынуто, восемь рубинов украдено.
Якобин стал белее мела, но поклялся, что чист, как младенец.
- Я сплю как убитый, начальник. А ключ от церкви висит вон там, на крючке возле двери. Посмотрите сами, начальник, и увидите, что... что...
Якобин в ужасе шагнул к пустому крючку. Потом наступил на край рубахи и грохнулся прямо на дровяной ящик. Сразу стало видно, что на нем под рубахой старое красное трико. Только штанины почему-то были отрезаны ниже колен.
- Я думал, ты давно вышвырнул этот клоунский наряд, презрительно сказал ленсман.
На белых щеках Якобина вспыхнули красные пятна, но он мужественно улыбнулся и встал:
- Очень уж я зябну ночью, начальник.
- Уж не потому ли ты и в котелке спишь, а? - язвительно заметил ленсман.
Он достал записную книжку, поплевал на красный карандаш и составил "краткую сводку преступления".
"...После того как были вынуты рубины, вор повесил шпагу на место в шкаф, повернул эфес обратной стороной, чтобы не заметили, и вмазал стекло, но совершил затем роковую ошибку: он залепил замочную скважину воском!"
- Понятно? - сказал ленсман. - А пастор, когда вешал на место шпагу вечером, забыл это сделать.
Ленсман поглядел на худые ноги Якобина, торчащие из обрезанных штанин.
- А как вспомнил, пошел обратно, залепить дыру, чтобы моль не лезла. Тут-то он и обнаружил пропажу.
Ленсман позвенел наручниками.
- Изо всего этого явствует, что кражу совершил человек, который настолько изучил привычки пастора...