Эрика появилась в двери спальни в джинсах и глухом свитере. Она ещё была босой.
— Чёрт! Это же «Еврейская кувалда»!
— Кто-кто? — переспросил Рандалл.
— Он был мерзким частным сыщиком-евреем, который проворачивал много грязных делишек для боссов студий. Они называли Шульмана «еврейской кувалдой». Что, чёрт возьми, он здесь делал?
— Я проверил дверь, — ответил Чарли. — Он взломал её. И, должно быть, как-то отключил сигнализацию. С ним было вот это. Рандалл расстегнул молнию на спортивной сумке и вывалил её содержимое на пол. Порылся в куче, подержал плоскогубцы и газовую горелку, расстегнул «липучку» на связке скальпелей и лезвий, и, наконец, открыл пластмассовую коробку с иглами Дершовица, и показал одну Эрике.
— Так вот зачем он был здесь, — прошептал Чарли, дрожа от ярости. — Всё это для тебя, малышка. Ему была нужна ты.
— Он собирался пытать меня, — спокойно сказала Эрика.
Её лицо побелело от ужаса.
— А после наверно убил бы. Он делает такие мерзости для Больших Жидов из студий. Теперь надо говорить, делал мерзости. Этим он известен. Ты спас мне жизнь, Чарли. Спасибо.
— Не волнуйся, малыш. Когда после войны отменят Общий приказ номер десять, ты купишь мне пиво, и мы будем в расчёте. Тебе повезло, что ты так прелестна, и я просто не мог не приходить чаще.
Рандалл посмотрел вниз на труп.
— Тебе тоже повезло, урод. Ты умер слишком быстро.
Он воткнул иглу Дершовица в оставшийся целым глаз Марти Шульмана и в его мозг.
— Гори в аду, жид! — с отвращением вполголоса произнёс Рандалл.
Эрика в отчаянии вздохнула.
— Они меня раскрыли. Чёрт, чёрт, чёрт побери!
— Я понимаю, — сказал Рандалл. — Мы тебя вытащим.
Раздался какой-то скрип с потолка над их головами.
— Это Хелен Морган сверху, — сказала Эрика. — Хорошая женщина и неплохая актриса. Она играет много эпизодических ролей в дневных сериалах. Должно быть, услышала выстрелы. Как думаешь, она не могла вызвать полицию?
— Ну да, я видел, что у неё зажёгся свет.
— Чарли, пожалуйста, не надо…
— Нет-нет, не бойся. Она понятия не имеет, что происходит, она — обычная гражданка, а мы не воюем с гражданами, когда можем избежать этого. Как быстро полиция доберётся до этого участка леса?
— Через четыре-пять минут в зависимости от их занятости.
— Тогда нам надо убираться, быстро! Возьми свою сумку.
Чарли заранее настоял, чтобы Эрика на крайний случай собрала в сумку самые необходимые вещи: одежду, деньги и несколько поддельных документов, которые ей передали из Добрармии. Не говоря ни слова, она пошла в спальню, взяла сумку из шкафа, и принесла её в гостиную.
— Возьми что-нибудь ещё, что ты хочешь взять с собой, только быстро, — поторопил Рандалл.
Он зашёл в спальную и быстро натянул собственную одежду и туфли. Когда он вернулся, Эрика стояла у книжной полки, быстро отбирая книги.
— Ты берёшь своего Генри Лоусона? — спросил Рандалл.
— Конечно, — ответила Эрика.
Вдали послышались полицейские сирены.
— Они поют нам песню, малыш. Пора рвать когти, — поторопил Рандалл.
Эрика застегнула холщовую сумку и напоследок окинула взглядом квартиру.
— Ну вот, — вздохнула она. — Кто мог подумать. Двенадцать лет пролетели как один миг. Этот город, улица, моё ремесло, моя жизнь — всё пропало.
— Мне жаль, Эрика, — с состраданием проговорил Рандалл. — Честное слово.
— Я никогда не была из тех людей, которые думают, что можно играть в кости, но ничего не выкладывать на стол, Чарли, — ответила она. — И не променяла бы эти последние два месяца ни за что на свете. Никаких сожалений. Пошли.
Неделю спустя, утром Джулия Лир сидела за столом на кухне в своей квартире в Бербанке, завтракая рогаликом с половинкой грейпфрута и ломая голову над тем, что ей делать с остатком жизни. Майрон Сильверстайн, похоже, сдержал своё слово. Рынок труда в Лос-Анджелесе, обычно гибкий, теперь для неё буквально высох, по крайней мере, в шоу-бизнесе. Джулия звонила всем, с кем когда-нибудь пересекалась в телевизионном бизнесе или киноиндустрии, а ведь за годы, прожитые в Калифорнии, она познакомилась с множеством народа. Большинство даже не ответили на звонки Джулии, а те, кто перезвонил, сочувствовали, но помочь не могли.
Слово было сказано. Она стала для всех «Неприкасаемой», с большим клеймом «Весёлого Роджера», выжженным на лбу.
— Джулия, мне чертовски жаль, поверь, — сказал ей один продюсер, с которым у неё был краткий роман несколько лет назад.