— Чтобы победить своего врага, уподобься ему, — вздохнул Эндрю. — Годы войны изменили нас. Мы пережили это под Испанией, но там бой продолжался только три дня.
Он замолчал и отвел взгляд в сторону.
— Ради чего мы сражаемся, Пэт?
— Что?
— Я не имею в виду русских или римлян, с ними все понятно. Я говорю о нас.
— Потому что мы здесь, Эндрю, потому что мы здесь.
— Но зачем? В последнее время я часто об этом думаю. Почему мы? Если бы не это чертово судно «Оганкит», мы бы сейчас были дома, ты – в Нью-Йорке, а я – в Мэне. Война давно закончилась, мы жили бы мирной жизнью.
— Что толку в этих разговорах, Эндрю? Дьявол, да чтобы я вернулся в трущобы Нью-Йорка, после того как был генералом, и после всего, что произошло? А ты, который командовал войском большим, чем вся Потомакская армия, ты вновь стал бы профессором истории?
Пэт усмехнулся и скосил глаза на Кэтлин, которая все это время сидела молча и не сводила глаз с мужа. Эндрю ни словом не обмолвился о том, что если бы американский комитет по здравоохранению не направил ее сиделкой в Форт-Фишер и если бы она не опоздала на свой корабль и в последнюю минуту не села бы на «Оганкит», они никогда не встретились бы.
— Сколько наших ребят осталось в живых, Пэт? Из моих солдат, твоих артиллеристов и моряков с «Оганкита» погибли уже четыре с лишним сотни человек. Я видел списки убитых – на прошлой неделе мы лишились еще пятерых. С тех пор как мы попали в это проклятое место, двадцать человек сошли с ума, и их пришлось запереть в психушку, а еще шестеро просто заблудились в лесу или пропали в степи. Когда я смотрю на небо, то каждый раз думаю, где же там тот мир, который когда-то был нашим. Мы – Затерянный Полк, которому никогда не суждено вернуться обратно, — он на мгновение замолчал. — И тринадцать самоубийств. И это только те случаи, когда люди стрелялись или вешались, не в силах справиться с горем, страхом или одиночеством. А сколько еще парней поступили, как Джон Майна -- бросились на врагов с винтовкой наперевес и навсегда исчезли.
— Эндрю, какого черта ты все это говоришь? — не выдержал Пэт.
Кин выдавил из себя слабую улыбку.
— Я выдохся, — прошептал он. — Я слагаю с себя все полномочия.
Пэт начал было протестовать, но Эндрю поднял вверх руку, и ирландец смолк.
— Ганс слишком стар, и меня беспокоит его сердце. Кроме того, после стольких лет плена он уже не тот, что прежде. Ты будешь главнокомандующим, Ганс – твоим заместителем, а молодой Готорн станет начальником штаба.
— Эндрю, дорогуша, ты просто устал. Наберешься силенок и снова окажешься в седле. Это твоя армия, и никто, кроме тебя, не может быть ее командиром.
— А ты представь себе, что этот осколок снаряда проник бы в меня еще на дюйм глубже. Кто бы тогда взял на себя командование?
Пэт промолчал.
— В жизни наступает такой момент, Пэт, когда ты понимаешь, что твое время прошло. Со мной такое уже было после Испании. Но тогда у меня было два года отдыха, и я мог не думать обо всем этом. На этот раз я знаю точно: я выдохся.
— Ты никогда не мог оставаться в стороне от боя.
— Сейчас я смогу, — прошептал Эндрю.
Он обессиленно посмотрел на Кэтлин, но та покачала головой.
— Скажи это мне в лицо, Эндрю, — резким голосом произнесла она. — Скажи это.
Эндрю опустил голову, и Пэт с изумлением увидел, что на глазах его друга проступили слезы.
— Я не мог оставаться в стороне, — произнес он. — Ты прав. Господи, я вспоминаю Геттисберг, Уайлдернесс, даже Колд-Харбор. Когда я чуял запах черного пороха, слышал рявканье пушек и крики «ура», я сливался с этим в единое целое. Я никогда так не наслаждался жизнью, как в эти мгновения. Упоение боем. Дома, в Мэне, когда я преподавал историю, я читал о таком. Наполеон, бешеный Энтони Уэйн у Стоуни-Пойнта, Александр Македонский, герои Гомера… Я мечтал об этом, как мальчишка, и изведал это ощущение, как мужчина. Прости меня, Господи, но я это любил, — лицо Эндрю было мокрым от слез, но он продолжал: – Даже здесь, когда все только начиналось. Я всегда помнил, что мятежники – это те же люди, что и я. Более того, это христиане и американцы, мои соотечественники. Но, ненавидя тугар или мерков, я не испытывал чувства вины или стыда, я не боялся того, что Господь может заглянуть мне в душу, хотя мы и были в миллионах, а то и в миллиардах миль от родного дома.