Уильям Уиллис не задавался научными целями. Но, как и Бомбар, он доказал, что одиночный мореплаватель может вы рваться из роковых объятий океана. Снаряжая «Семь сестричек», Уиллис сказал:
«Пусть мое путешествие будет испытанием духа и поможет тем, кто терпит кораблекрушение в открытом море».
«Ныне вряд ли кого удивишь большим морским путешествием на яхте с командой в несколько человек, — сказал польский мореход Леонид Телига, завершающий свое двухгодичное плавание вокруг света. — Это уже не считается большим спортивным достижением. Один — на яхте, один — в длительном переходе. До меня, насколько я помню, такие, быть может, несколько меньшие по длительности опасные переходы совершали на одиночных яхтах 12 человек. Среди них — англичанин Чичестер, французы и другие. И ни одного славянина! Поэтому мне и хотелось доказать, что на равнинах моей родной Польши могут вырасти вполне достойные соперники западным спортсменам. И я рад, что мне это удалось».
«В путешествие меня заставил отправиться страх — страх перед мысом Горн, — не без иронии, с прямотой англичанина признается шестидесятипятилетний Френсис Чичестер. — Я прочел ужасные вещи, написанные людьми, проходившими его, и это подействовало, потому что мне ненавистна мысль, что я чего то боюсь. Если что-то пугает меня, я должен обязательно попытаться преодолеть причину страха.
Я начал читать все о старинных клиперах, огибавших мыс Горн, и планы моего путешествия оформились на основании прочитанного. Я выбрал маршрут тех замечательных английских парусников, которые плавали из Англии в Австралию, огибая мыс Доброй Надежды, и возвращались обратно, проходя мыс Горн. Я решил не только проверить их путь, но и в одиночку проделать его приблизительно за то же время.
Как позже стало ясно, мне это не удалось, я наделал ошибок. Я оказался дерзким юнцом, попытавшимся превзойти старых мастеров. Мне не удалось плыть быстрее или с такой же скоростью, как они. Но все же я проплыл вокруг света в одиночку, лишь однажды зайдя в порт, и никто до меня не сделал этого. А сознавать, что ты совершил то, что до тебя не удавалось никому, — большое удовольствие».
Отдавая должное его мужеству, стойкости его духа, его уму, невольно думаешь, что море было для Чичестера только враждебной стихией, которую он ставил себе целью превозмочь, чтобы самоутвердиться, сделав нечто такое, чего до него не смог сделать никто.
Уильям Уиллис, отправляясь в моря, не ставил перед собой понятной всем, поддающейся четкой (с точки зрения «здравого смысла») расшифровке цели. Поэтому одни называли его чудаком, безумцем, другие — самоубийцей, третьи считали, что это он делает из желания прославиться.
А он шел в океан, потому что не мог не идти. Так птицы, повинуясь зову инстинкта, срываются осенью с насиженных гнезд, отправляясь в трудные и далекие перелеты.
Так старый фермер идет в зной, чтобы напоить возделанное им поле, и умирает там, благословляя судьбу, если солнечный удар не пощадит его.
«Почему я предпринял это путешествие? — риторически повторяет Уиллис вопрос, который неизбежно задавали самые разные люди, встречавшиеся с ним. — Поройтесь-ка у себя в душе, — советует он, — и вы обнаружите, что тоже мечтали о таком плавании, даже если ни вы, ни ваши ближайшие предки никогда не выходили в море. Когда то, может быть, много веков назад, у ваших праотцев была такая мечта, вы унаследовали ее, и она у вас в крови — будь вам 12, 70 или 100 лет, — ибо мечты не умирают!»
Он был человеком, для которого осуществить мечту, ставшую целью, или цель, ставшую мечтой, значило осуществиться, жить, а отступить — не жить, предать самого себя.
В этом духовном, подвижническом самовыражении — главный урок его жизни.
Подобно Генри Дэвиду Торо, философу, стремившемуся найти и указать людям путь к «истинной жизни», Уильям Уиллис мог повторить его гордые слова:
«Мой опыт, во всяком случае, научил меня следующему: если человек смело шагает к своей мечте и пытается жить так, как она ему подсказывает, его ожидает успех, какого не дано будничному существованию. Кое-что он оставит позади, перешагнет какие-то невидимые границы, вокруг него и внутри него установятся новые, всеобщие и более свободные законы, или старые будут истолкованы в его пользу в более широком смысле, и он обретет свободу, подобающую высшему существу».
Рудольф БЕРШАДСКИЙ
Коллекция Белых
На тихой коротенькой улочке Клод-Лоррен, невдалеке от не столь давно окраинной площади Сен-Клу, — цены на землю еще лет сорок тому назад позволяли возводить здесь провинциальные домики с палисадничками, и некоторые из них, сохранившись до сих пор, придают Клод-Лоррен вид, резко выделяющий ее из рядовых парижских улиц, по ранжиру застроенных домами непременно в шесть или семь этажей, — так вот, на тихой Клод-Лоррен живет примечательный, по-моему, и очень симпатичный человек — мосье Теодор Белих. Род его занятий? У нас бы это прозвучало странно: коллекционер. Но пойдите к Белиху, не пожалеете.
Когда вы заберетесь к нему на верхотуру вполне современного семиэтажного дома (ему явно недостало в свое время средств возвести себе на Клод-Лоррен собственный домик) и справитесь, позвонив в дверь, у открывшего вам маленького седого старичка с живыми, как у мальчишки, добрыми и веселыми глазами, можете ли видеть Теодора Белиха, старичок радушным жестом пригласит вас в квартиру, но, не удержавшись, скажет:
— Только, батенька, вы ведь русский? То-то! Акцент выдает сразу! Вы уж, пожалуйста, не кличьте меня Белих. Я Белых.
И никакой также не Теодор — Федор Семенович! Я ж не парижанин, я нижегородский, или, по-теперешнему, горьковчанин. Да вы входите, входите, какой в дверях разговор.
И любезно и бойко, несмотря на годы, поможет вам снять плащ в передней величиной с коробочку и пригласит в гостиную, распахнутая дверь в которую — рядом и которая, как это совершенно очевидно, служит хозяину и столовой, и кабинетом, а может, вдобавок и спальней.
Но как ни радушно приглашение, вы, ручаюсь, не поторопитесь следовать ему. У вас уже в прихожей глаза разбежались. Вот, по одну сторону зеркала, оригиналы Добужинского, Григорьева, Бенуа. А по другую — Врубель! А напротив, не больше, чем в полушаге от вешалки, на которой только что повис ваш плащ — квартирка теснее тесного, — Валентин Серов, разве спутаешь его с кем-нибудь! И Аполлинарий Васнецов, и — боже мой, да не почудилось ли? Я же знаю этого паренька из суриковского «Взятия снежного городка» столько, сколько себя помню!
Да, тут же и подлинный суриковский этюд!
И вы говорите, запинаясь от волнения, но скорее всего не замечая этого сами:
— Федор Семенович, извините, что не тороплюсь воспользоваться приглашением в гостиную. Но позвольте немного задержаться еще тут, в прихожей.
Белых понимает ваше состояние.
— Что вы, что вы, никуда я не тороплю. Я и сам иной раз войду вот так же с улицы; и хоть знаю, что жена на кухне ждет: я за продуктами ей ходил, и она слышит, что я вернулся, и голос подает: «Федя, что ты там застрял?» — а я тоже двинуться не могу. Какую красоту человек создавать умеет! Стою как вкопанный, стою и стою, и в тысячу раз виденном вдруг опять что-то новое обнаруживаю…
О Федоре Семеновиче я слышал давно, еще в Москве. Меня убеждали люди, достойные безусловного доверия, что это вполне прилично: прийти к нему «просто так», — не надо ничьей рекомендации, и от своего собственного имени попросить разрешения осмотреть коллекцию. И как только он увидит, что вам действительно дорого искусство, в особенности русское, то он не только не будет раздражен неожиданным вторжением, а, наоборот, отнесется к вам, как к лучшему другу.
Причудлива судьба этого парижанина, человека русского до мозга костей. Русские его возраста, ставшие, однако, по паспорту французами, в Париже обычно белые эмигранты. (Изменники Родины — гитлеровские приспешники, бежавшие на Запад вслед за своими хозяевами, временно оккупировавшими наши территории, как правило, более молоды.) Федор Семенович — эмигрант совсем иного порядка, он и вообще-то не эмигрант из Советской России. Всю жизнь, с самых юных лет, он был влюблен в русскую живопись, со многими выдающимися художниками дореволюционной России был знаком лично; счастью его и гордости, когда ему удавалось оказать им какую-нибудь услугу, не было предела; ну, а уж творчество их он знал в таких деталях, что порою мог, пожалуй, посоревноваться с самими авторами!