Здесь, в Сванетии, вертикальная зональность, может быть, и не так классически выдержана (вместо пустыни тут море, а вместо степей и полупустынь — чайные поля, плантации и сады Мингрелии), но зато растительность чрезвычайно богата различными видами. Это замечает каждый, кто переваливает Главный Кавказский хребет с севера на юг. По ту сторону, в Балкарии, всего-то и запомнится, что сосновые боры с красноватой корой на стройных стволах да колючие кусты облепихи, тянущиеся вдоль рек серыми, словно запыленными зарослями. Осенью серая скука их колючек оживляется немного оранжево-красными плодами и слетевшимися на них птицами. А как перевалишь в Сванетию, попадаешь вдруг в такое неистовство природы, в такое разнообразие деревьев и кустарников, что подчас не можешь найти рядом двух одинаковых. Не на самом верху, понятно, а пониже.
Сначала-то, после снега, вырвавшись из зарослей рододендронов, попадаешь на субальпийский луг с ковром синих генциан, светло-лиловых скабиоз, розовых астр, желтых примул и ярко-красного шалфея. Среди них, распушив свои верхушки, как кисточки радиоантенн, стоят сухие, прошлогодние зонтичные. Иногда они выше тебя ростом. Стелется корявая мингрельская березка, растущая только здесь и нигде больше. Беловатая кора на этих березках висит лохмотьями, ствол ползет по земле, кожистые листья различны по величине; ближе к старой части побега они крупные, а к верхушке уже мельче.
Ниже идут елово-пихтовые леса. Здешняя ель, она называется «Восточная», растет только на Западном Кавказе, а пихта (Кавказская, или Нормана) тоже нигде, кроме этих мест, не живет. Оба дерева высоки, до 50–60 метров в высоту, стволы бывают у пихт до 2 метров в диаметре. Как и все кавказское, они весьма долговечны, живут до 500 лет.
Еще пониже ель и пихта уступают место буку. Он поднимается в Сванетии до 2000 метров над уровнем моря. Интересное дерево, ствол прямой, до 40 метров высоты, толщина бывает более полутора метров в диаметре, кора гладкая, светло-серая. Овальные листья с верхней стороны темно-зеленые, блестящие, а снизу — с шелковым опушением. Осенью листья бука делаются коричневыми, с бронзовым отливом. Трава в буковых лесах не растет, подлеска из кустарников тоже нет, и вот склоны под деревьями становятся золотистыми от опавших листьев, создают прекрасный фон для серых, устремленных ввысь стволов. Редко увидишь такое.
Ну, а от тысячи метров и ниже — царство дуба. Здесь самое большое число разновидностей дуба в СССР. Каких дубов тут только нет! И все это переплетается с каштаном, дзельвой, хурмой и сотнями видов кустарников, в том числе и вечнозеленых, всю зиму радующих глаз сочной зеленью, которая так и брызжет из-под снега.
…Я давно мечтал понаблюдать за поведением кавказского тетерева — птицы редкой, своеобразной и малоизученной. Тетерев этот немой, он не издает никаких звуков. Наш обычный тетерев шумлив. Весной поутру и ввечеру его «бормотание» слышно за многие сотни метров. Нашего тетерева называют глухим, можно даже слышать выражение «глухая тетеря». Он, конечно, не глухой, и этот эпитет связан, видимо, с отожествлением тетерева с другой птицей — глухарем. Тот, верно, во время своего весеннего тока, при так называемом «точении», или «пилении», перестает слышать на несколько секунд. Известно, что охотники используют такую слабость глухаря и подкрадываются к нему в то время, когда он «точит», то есть издает звук, похожий на точение ножа о камень. А кавказский тетерев действительно немой. Токует молча. Наши собираются на зорях на поляне, устраивают во время тока целые представления перед своими самками: поднимают свой лирообразный хвост, надуваются, «бормочут», «чуфыркают» на весь лес и устраивают неистовые драки. А этот все молчком.
Кавказский, или немой, тетерев птица настолько редкая, что весеннее ее токование ученые-орнитологи наблюдали всего два раза: один раз токующих кавказских тетеревов видел 1,1887 году Лоренц и в 1938 году — Аверин. Не мудрено, — наш обыкновенный тетерев обитает по всей стране, кроме северо-востока и Средней Азии, а у этого область распространения, или, как говорят зоологи, ареал, лежит всего-то от Эльбруса до Казбека по верхней части Главного Кавказского хребта. Если этот ареал отметить на карте СССР величиной с почтовую открытку, получится просто точка. И больше нигде в мире эта птица не встречается.
Услышав от Миши, что над кошем живет лахве катал (так называется тетерев по-свански — «горная курица»), я не мог усидеть на месте и часу. Мы взяли малокалиберную винтовку и отправились наверх.
У верхнего края леса стоит здесь другой кош в виде маленькой бревенчатой избушки без окон и дверей. Тут мы и заночевали, с тем чтобы еще в темноте подняться под скалы гребня на альпийские луга, где и должно происходить токование немых тетеревов.
Мы прошли через довольно густой елово-пихтовый лес, расположенный на крутом склоне. Внизу сразу начали попадаться пятна нерастаявшего снега, а в верхней части леса снег лежал сплошным покровом. В начале пути к пихте и ели примешивались березки, клены и рябины, над лесом же росли сосны. Еще выше эти сосны становились корявыми, стелились по земле и переходили в заросли, ползущие по земле в мелких камушках, изредка попадаются большие скальные глыбы, серые, заостренные, с налетом коричневого лишайника и ярко-зеленого мха. Из земли кое-где пробивалась редкая травка. Валялись прогнившие стволы деревьев, торчали старые пни, обросшие мхом. На едва намечающейся тропе в неистовой схватке застыли корявые корни елей и пихт. Когда переходишь кулуары, в их углублениях видны свежие следы сбрасываемых сверху бревен и куски свежей коры. Пахнет смолой.
Пляшет пламя костра на земляном полу избушки, мечутся по ее бревенчатым стенам тени, не замолкая, кричит в ночном лесу мохноногий сычик.
— Вот это что: «Ук-ук-ук-ук-ук»? — спрашивает Миша.
— Маленькая сова, мохноногий сыч называется.
— По-нашему — ведидай.
— Как? — стараюсь я запомнить название.
— Ведидай — болтун значит, — поясняет он. — У нас так зовут тех, кто любит много говорить. А правда, что у кукушки одна нога?
— Да нет, ерунда! Откуда ты взял?
— Я тоже думаю, не может быть, — говорит Миша, — но у нас так считают. «Чего» — кукушка — значит «одноногий». Может, она любит на одной ноге сидеть?
— Это просто поверье. Ты лучше расскажи мне про лахве катал.
— Что я тебе расскажу? Завтра сам все увидишь. Я на них охотился тут еще мальчишкой, с луком ходил, ружья не было, — и он начинает объяснять мне устройство сванского лука.
В руках ребятишек лук можно увидеть в Сванетии и сейчас. Собственно, это не лук, а скорее арбалет. С прикладом, канавкой для стрелы на стволе и со спусковым механизмом. Наконечники стрел ковались еще на памяти Миши, он пользовался сам такими стрелами.
— В шкажуар (перепелку) попадал из этого лука. Я поищу тебе, может, где на чердаке или в башне валяется. Один раз убил я из лука кокучал, знаешь, такая рыжая птица есть, чуб распускает? Летит, как тряпка?
— Удод, — догадываюсь я.
— По-нашему, кокучал, чуб значит. Отец меня за него здорово побил. Кокучала нельзя убивать, он у нас считается священной птицей, богини Ламарии птица.
Выходим в два часа ночи, в темноте. Поднимаемся по снегу под скальный гребень. От него вниз уходят травянистые склоны с альпийским лугом, только земля пока под снегом. Чернеет она лишь на выдающихся местах округлых гребешков — контрфорсов. На них, на этих проталинах, и будет происходить ток.