Ему полагалась грошовая плата, но ведь даже эти деньги на руки ему не давали. У плантатора была своя лавка с дрянными товарами, которые продавались втридорога, был у него и свой кабак, где пеон в долг получал мутное пойло — каньясо — и сушеные листья коки.
Грамоте пеон был не обучен, считать он не умел, плантатор знал это отлично и опутывал своих батраков так ловко, что они за год работы на хозяина попадали в пожизненную кабалу.
Перуанские законоведы, однако, всерьез обижались, когда им говорили, что пеоны бесправные рабы. «Помилуйте, — возмущенно отвечали они, — какие же рабы эти пеоны? Они свободные люди: ведь никто не принуждает их заключать контракт с плантатором, никто не заставляет их жевать коку или пить каньясо. А долги следует платить. И работодатель вправе взыскивать свои деньги и вправе наказывать злостных нарушителей контракта…»
Впрочем, в Перу среди плантаторов попадались люди с душевным складом более тонким, чем у обычных двойников Саймона Легри. В селении Санта-Ана, чуть выше устья Вилькапампы, североамериканских путешественников радушно принял владелец огромной плантации сеньор Педро Буке.
С широкой террасы его дома, выстроенного в староиспанском стиле, открывался великолепный вид на ближние и дальние горы. У гостей слегка кружилась голова от крепкого сигарного дыма, от старых вин, французских и итальянских. Звенели бокалы, шуршали лиловые, красные и черные шелка, бесшумно скользили с подносами бои в ослепительно белых куртках.
С печальной улыбкой сеньор Буке говорил о несчастной Вилькапампе, стране упущенных возможностей. Говорил по-английски, и его речь лилась свободно и вдохновенно.
Да, этот человек с лицом художника и тонкими пальцами пианиста совсем непохож был на мистера Саймона Легри.
— У меня пятьсот душ, — так ответил он, когда его спросили, много ли пеонов работает на этой обширной плантации.
О, он превосходно знал прошлое Вилькапампы! Он читал книгу Каланчи, он на память приводил выдержки из старых хроник.
Улыбка сеньора Буке стала еще печальнее, когда Хайрам Бингхем спросил его, знают ли что-нибудь здешние индейцы о древних памятниках Вилькапампы.
— Увы, — сказал сеньор Буке, — индейцы — бестолковые дикари. От них вы толку не добьетесь. В стране, столь нецивилизованной, вести с их помощью какие-либо поиски — дело безнадежное.
И, пригубив янтарное «Лакрима-Кристи», он добавил:
— Да, сэр, совершенно безнадежное. Но мой долг оказать вам посильное содействие. Я вам дам записку к одному полезному человеку. Хвала богу, он не индеец, а метис. Зовут его дон Эваристо Магровехо, и живет он в соседнем селении Лукомо.
Дон Эваристо Магровехо был весьма важной персоной. Титуловал он себя вице-губернатором, хотя фактически исполнял обязанности сельского старосты. В Перу любят высокие и громкие титулы.
Дон Эваристо долго не мог понять, что, собственно, от него нужно этим назойливым гринго. Когда-то в Вилькапампе действительно рылись на всевозможных развалинах искатели кладов, но ничего ценного им так и не удалось найти, и вот уж лет двадцать, как в Лукомо и Санта-Ану не заходил ни один охотник за сокровищами.
А всяческие бесполезные древности дона Эваристо абсолютно не интересовали, и он не имел о них ни малейшего представления. Дон Эваристо так и сказал этому рыжему гринго: нет здесь ничего, ваша милость, да и не может быть.
Профессор, однако, подобрал ключ к сердцу «вице-губернатора». Он заверил дона Эваристо, что за каждую развалину будет выплачивать ему один серебряный соль. Перуанский соль по курсу 1911 года равен был пятнадцати центам. Столь щедрый посул возбудил у дона Эваристо деловые инстинкты. Он немедленно собрал старейшин-индейцев.
С индейцами дон Эваристо говорил на языке кечуа, которого его гости не понимали. Индейцы сидели на корточках вокруг костра. Сидели молча. Их иссеченные глубокими морщинами лица цвета темной бронзы были неподвижны, глаза полузакрыты.
Дон Эваристо сказал им:
— Эти чудаки гринго ищут старые развалины. Чужеземцы, верно, люди малость тронутые — им не нужны ни клады, ни сокровища. Они ищут только старые-престарые камни, они просят показать им, где были города и храмы ваших предков.
О награде, обещанной чужеземцами, дон Эваристо не обмолвился ни звуком. Должно быть, по забывчивости…
Индейцы молча выслушали дона Эваристо и молча разошлись. Денька два они присматривались к пришельцам. Затем они сказали вождю чужеземцев: много, очень много старых камней есть выше по течению.
Предсказания сеньора Буке, владельца пятисот душ и любителя старины, не оправдались. Именно «бестолковые дикари» и указали участникам экспедиции дорогу к городу Виткосу.
«Дикари»… Триста с лишним лет индейцев Вилькапампы держали в ярме. Триста с лишним лет вытравляли из их сердец все, что связывало этих людей с далеким прошлым страны Солнца.
Им строго-настрого запретили поклоняться старым богам. Их заставляли молиться богам белых дьяволов, им твердили, что их пращуры были нечестивые язычники, что грозный бог Иисус Христос предал анафеме бесовские капища царства инков.
Многое они забыли. Забыли имена своих древних правителей, забыли слова своих древних молитв, забыли своих поверженных богов.
Но через века неволи пронесли они свой родной язык, сохранили старые обычаи, и как святыню оберегали они опаленные камни древних развалин. То были руины безвестных городов, но они, исконные обитатели перуанской земли, знали: города эти стояли насмерть в борьбе с чужеземными поработителями, стояли здесь, в Вильцапампе, и воины, которые оборонялись от неумолимого и свирепого врага, говорили на их языке и умирали за их несчастную отчизну.
Высокий иноземец с голубыми глазами не знал их языка, он не мог разъяснить им, зачем ищет старые камни. Но в отличие от дона Эваристо и других белых и полубелых начальников он обращался с ними как с равными, не ругал их и не заискивал перед ними и, заглядывая в толстую книгу, отыскивал в ней слова на языке кечуа; слова эти они понимали с трудом, не так-то легко даются звуки языка инков белым людям, но они уяснили, что не ради корысти ищет этот человек их древние города.
Он, этот пришелец с далекого севера, хочет знать, какой была в давние времена Вилькапампа. Увы, мы сами этого не знаем, камни молчат. Но он и его спутники люди ученые, пусть же попытаются прочесть каменные книги, созданные в очень-очень давние времена нашим народом.
И вот Хайрам Бингхем по совету стариков индейцев направился вверх по течению Вилькапампы. Добрый слух о нем прошел по всему краю, и, когда он остановился на ночлег в одном маленьком селении, индеец Мигель, хозяин хижины, сразу же повел речь о старых развалинах. К счастью, Мигель бойко говорил по-испански.
Гость спросил у Мигеля, есть ли где нибудь поблизости белая скала. Велика была радость всех участников экспедиции, когда Мигель ответил:
— Да, в наших местах есть большой белый камень, а неподалеку, на холме Росапата, я покажу вам старые стены; должно быть, эти стены вы и ищете.
На рассвете экспедиция вышла в путь. День выдался жаркий. Долина реки Вилькапампы, сдавленная лесистыми горами, дышала зноем. Узкая тропа цеплялась за каменные карнизы, ныряла в темные ущелья, обрывалась в руслах бурных ручьев.
Белая скала! Да, бесспорно, это она. Грязновато-белый, изъеденный временем утес, а у подошвы его источник. Холодная струйка выбивалась из замшелой трещины, теребила мокрые бороды водорослей.
Крохотный ручеек бормотал в каменном желобе. Эту «рубашку» чьи-то заботливые руки «сшили» лет четыреста назад. Четыре века бежала ключевая вода по гладко отесанным камням, четыре века она обмывала эти белые плиты.
Близ источника от дорожки отходила едва заметная тропка. Она взбегала на склон лохматой горы. Это был путь на вершину Росапаты.
Профессор шел за Мигелем. Вернее, не шел, а полз — тропинка становилась все круче и круче, приходилось карабкаться по скалам, взбираться на осыпи, перелезать через мертвые, оплетенные лианами стволы. Порой лианы сердито шипели и высовывали раздвоенные языки. И тогда оказывалось, что это вовсе не лианы, а змеи. Тропа нырнула в лес. Ходить по этому горному лесу было адски трудно. Гибкие петли лиан арканили ноги, острые шипы впивались в тело, в клочья рвали одежду. В одном месте пришлось прорубаться топором через колючие заросли.