Написал фон-Вегерт:
Благодарю вас за откровенность. У меня в таком случае имеется к вам один только вопрос. Если вы согласитесь на него ответить, я буду вам обязан, несмотря ни на что. Этот вопрос, м-р Ли-Чан, — чисто научный вопрос.
— Прошу вас, — ответил китаец. — Но в вашем распоряжении для разговора не более пяти минут.
Фон-Вегерт торопливо набросал на блокноте:
Так как вы уроженец Сум-пан-тиня, где еще не было ноги европейца, то не можете ли вы определить, к какому веку относится майолика, собранная в моем большом ящике? Не есть ли это майолика развалин храма бога солнца Ма? И если да, то не следует ли отсюда вывод, что религия Ма есть древнейшая нз известных нам религий Китая? Решение этого вопроса есть дело чрезвычайной для науки важности.
Ли-Чан произнес с улыбкой:
— Господин профессор? В Сум-пан-тине до сих пор поклоняются Ма. Эту майолику я узнал с первого взгляда. Вы правы в ваших предположениях.
Лицо фон-Вегерта просветлело. Двухлетний труд был закончен. Закончен для него самого, ибо кто узнает, что тайна перестала быть тайной. Точное решение последнего научного вопроса в жизни фон-Вегерта далось легко, но покупалось дорогой ценой, ценой жизни.
Снова написал фон-Вегерт Ли-Чану:
Не можете ли вы изложить сказанное письменно и направить открытие вместе с майоликой в Археологическое Общество?
Ли-Чан предупредительно отвечал:
— К сожалению, этой последней вашей просьбы я исполнить не могу. В Археологическое Общество будет отправлен ваш ящик, но не с майоликой, а с вами самим. М-р Гарриман сам отвезет его от вашего имени и сдаст на хранение до вашего нового распоряжения.
Фон-Вегерт содрогнулся.
— Господин профессор, да или нет?
Фон-Вегерт закрыл глаза.
— Господин профессор, да или нет? Принимаете л к вы наши условия?
Фон-Вегерт тихо качнул головой в знак отрицания Веки его больше не поднялись.
Тогда Ли-Чан стремительно сунул в карман послед^ ние записки ученого, одним прыжком вскочил с кресла, и не успел фон-Вегерт заметить, как его правая рука молниеносно была привязана к телу, затем Ли-Чан быстрым взглядом огляделся кругом и направился к сундуку с майоликой, мимоходом взглянув на лежавшего без движения Гарримана.
Разноцветные плитки отражали своей блестящей поверхностью электрический свет ламп. Лиловый узорчатый орнамент на темно-багряном фоне майолик нарядно выделялся из массы голубых, розовых, желтых, темно-синих поверхностей.
Так же стремительно Ли-Чан стал выбирать одну за другой лежавшие плитки из сундука и складывать их около на ковер. В несколько минут сундук был опустошен.
Лицо Ли-Чана оставалось каменным, словно он готовился уложить туда не фон-Вегерта, а его вещи. Только когда были выбраны последние плитки, выражение лица Ли-Чана перестало быть бесстрастным, — он несколько сморщился: со дна сундука археолога подымался тяжелый запах камфоры. Очевидно, там раньше хранились предметы другого рода, которые требовали особых предосторожностей для хранения.
Проделав свою работу, Ли-Чан выпрямился и взглянул на связанного фон-Вегерта. Тот сидел к нему спиной, по-прежнему на вид покойный, как будто уснувший.
Профессор Роберт фон-Вегерт отдавал себе ясный отчет в том, что произойдет.
Уступить он не мог, — вся его внутренняя гордость восставала против уступки насилию. Уступить он не хотел. Бороться не было возможности. Мысль, что преступление рано или поздно будет открыто и что, следовательно, запутанный вопрос о Кон-и-Гуте, запутывающийся с каждым днем все более и более, получит новые данные для своего решения, — эта мысль его успокаивала.
— Что же! Моя смерть не ухудшит, а улучшит состояние дела, — подумал фон-Вегерт, — в конце концов, лучше умереть из-за науки, чем вследствие чего-нибудь другого.
Это была последняя мысль ученого, вынесшего себе приговор. Приговор был окончательный и бесповоротный.
Осталось ждать приведения его в исполнение.
Усилием всего своего существа фон-Вегерт замкнул работу своего интеллекта. Он даже перестал ощущать боль от бинта, стягивавшего его тело. Разве только? шелковая повязка на рту несколько мешала, так как препятствовала дыханию. На один момент горячая волна как бы залила его, — кровь сделала последнее бешеное усилие вернуть человека к жизни. Но затем весь организм затих в напряжении, без мысли, без чувств.