— Мне пришла в голову мысль…
— Да?
— Лучше будет, — сказал фон-Вегерт, — если мы скроем от населения наш маршрут, если уж допустить, что цель нашей экспедиции им известна.
— Дорогой профессор, — ответил Мэк-Кормик, — здесь маршрут один. Взгляните на это плато. Вот сюда, где оно заворачивает вправо от этого чудесного оазиса, который, я вижу, единственно занял ваше внимание.
— Там, где белеет эта узенькая полоска?
— Вот именно. Эта полоска — наш путь через океан песка.
— Значит, дорога есть? Куда же она ведет?
— Да, дорога есть. Куда она ведет — не знаю. Судя по рассказам, удивительно, как Гутчисону, который дал нам сведения о Кон-и-Гуте, удалось пробраться по ней сто лет тому назад. Ведь вы знаете, что военный отряд, к которому он примкнул, сбился с пути и весь целиком, до единого человека, погиб?
— Об этом говорили на заседании Географического Института, когда разбирали вопрос о рокандском камне.
— Рокандском камне?
— Да.
— Вы говорили, что ваш Джони разгадал эту историю с его пропажей?
— Да, и он нашел камень. Мне пришлось говорить в Лондоне с Бонзельсом насчет моего утверждения в опекунских правах на Гарримана. Старик мне заявил, что у Гарримана гениальная голова. Я не могу вам точно сказать, почему он о нем такого мнения.
— Сам Гарриман, впрочем, думает, что ваш Бонзельс ошибается! — прокричал издали Голоо. — Гарриман, подъезжайте! О вас говорят.
— Ну и молодчина же наш мальчуган! Действительно, великолепный мозг! Чем больше я к нему приглядываюсь, тем больше он мне нравится. Но как же ему удалось это сделать? — продолжает Мэк-Кормик.
— Видите, я никак не мог понять, каким образом мог исчезнуть камень из Британского музея, когда витрина цела и нет никаких, решительно никаких, следов кражи или взлома. Раздумывая над этим, я поручил Джони выяснить, какое количество камней хранится в витрине в данное время. Мне было известно, что там без рокандского камня должно быть два экземпляра больших и четыре экземпляра камней поменьше, все без надписей.
— Рокандский относится к этой второй группе?
— Нет, к первой, — это довольно большой камеш — около метра в поперечнике. Длина каждой строки надписи равна восьмидесяти сантиметрам.
— Дальше? — произнес Мэк-Кормик с интересом.
— По совести скажу, что я и сам хорошо не знаю, почему я заинтересовался количеством камней. Так… простая случайность!
Фон-Вегерт улыбнулся. Улыбнулся и Мэк-Кормик. Оба вспомнили теорию Ли-Чана насчет случайности в открытиях и изобретениях.
— И Гарриман…
— Гарриман, которого я снова невольно толкнул в сторону этого вопроса, сделал открытие.
— Открытие?
— Да. Когда он сосчитал количество камней, то оно оказалось соответствующим тому, которое должно была бы быть, если бы рокандский экземпляр не исчезал. Между тем…
— Между тем?
— В витрине оказались все камни налицо, но все без надписей.
— Однако…
— Вы хотите сказать, что рокандский камень имел надпись?
— Вот именно.
— Вот это-то и есть открытие Гарримана. Когда я, недоумевая, беседовал с ним на эту тему после посещения им музея, и он узнал о странности, которую я вам излагаю, его предположением явилось, что рокандский камень лежит преспокойно в витрине, но что надпись его кем-то умышленно затерта, искусно замазана.
— Значит, теперь на камне нет никакой надписи?
— Гарриман заметил, что на боковой части камня внизу наклеена этикетка, на которой написано одно только слово «Янаон».
— Что это значит?
— Еще не знаем, да и вряд ли когда-нибудь узнаем,
— Его предположение проверено?
— Да, с большой осторожностью и с большой тщательностью. Гарриман оказался прав. С того же дня эту витрину N 5-А стерегут даже ночью до нашего возвращения.
— Кому же это нужно было сделать? И зачем? Все тот же Ли-Чан?
Фон-Вегерт приостановился:
— Нет. Я думаю… Хотя эта догадка покажется вам невероятной…
— Невероятной? Но почему же?
— Я подозреваю…
— Вы подозреваете? Кого?
— Человека, который вне подозрений.
— Вот как!
— Да. Я подозреваю, что камень скрыл, — и очень остроумно скрыл, — никто иной как профессор Шедит- Хуземи.
— Шедит-Хуземи?
— Да. Шедит-Хуземи стремился в свое время всему исследованию рокандского камня дать невероятное направление, но тогда Тартаковер и Рибейро отвергли, в конце концов, свое толкование первой строчки надписи, сделанное прямо под влиянием Шедит-Хуземи, — они погибли. Руку Шедит-Хуземи я чувствую и в моем деле с Ли-Чаном. Кроме того…