— Ба! Значит, Брене может успокоиться!
— И вы вместе с ним.
— Хотел бы я посмотреть на того рокандца, который
уложил этого гиганта!
— Тс-с! Пока что вы можете посмотреть на рокандца, который устроил всю эту резню. Смотрите, он подходит…
— Хан рокандский?
— Да. Вы знаете тех, кто с ним?
— Один — эмир Белуджистана, другой…
— Другой — каунпорский раджа. Наш клуб правительство из-за них закроет!
— Почему?
— Англичане обвиняют Францию в том, что она дает приют… революционерам! Ха-ха-ха!
— Они, действительно, замешаны в эту историю?
— Еще бы! Они-то и заварили всю кашу, даже не выезжая из Парижа.
— Их официально обвиняют?
— О, нет! Кто посмеет? Обвиняют, конечно, крайнюю партию, ту, название которой у нас в клубе запрещено произносить.
— В то время, как к ней принадлежит восьмая палата депутатов и почти все рабочие! Простой народ везде становится на их сторону. Само время на их стороне.
— Вы как будто считаете, что наша старая Европа погибает?
— Она уже погибла. Она рухнет, когда подрубят сук, на котором она сидит.
— И этот сук — Восток?
— Да, Восток. Наши колонии. Впрочем, чего же проще? Спросим тех, которые должны знать больше нашего. Они как раз направляются сюда…
— Ваше высочество!
— О чем ваш оживленный разговор?
— Мы спорим о том, сколько времени еще просуществует наш Старый клуб?
— Не знаю, господа. Я в нем просуществую недолго.
— Как? Вы уезжаете?
— На днях.
— Куда же именно?
— В Белуджистан.
— Похоже на то, что вы удаляетесь в добровольное изгнание?
— Там сейчас охотничий сезон.
— Следовательно, m-elle Энесли остается одна?
— М-elle Энесли уезжает в Лондон.
— В Лондон?
— Да. Ведь Англия — ее родина. Впрочем, она решается на эту поездку в силу некоторых особенных причин.
— Стоящих в связи с ее здоровьем?
— Пожалуй. У нее есть друг, — он теперь в отъезде, — этот друг взял с нее слово, что она придет в его пустующий дом, когда почувствует себя несчастной.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать только то, что говорю, — произнес с легкой досадой хан.
Между тем страдания Эрны были так сильны, что только ее страх, голое ощущение ужаса перед смертью, препятствовали ей наложить на себя руки.
Как недалек был тот день, когда она с дрожью подносила к губам яд, чтобы уйти навек от обмана! Тогда спасение пришло случайно. К ней нежно протянулись дружеские человеческие руки и бережно поддержали ее, когда она была готова упасть. Чья рука теперь лротя- яется к ней и поддержит, когда открылся самообман? Ее окружают десятки людей всякого возраста, высокого общественного положения, для которых даже движение се бровей было до сих пор законом. Но разве может она к кому-либо из них устремить свой молящий взор, из этой клетки, выложенной черным дубом, серебром и перламутром? О, с каким нежным чувством вспоминает она убогую комнату старого Паркера! Власть тела, ее божественно-прекрасного тела над всеми этими ничтожными людьми была безгранична, но, несомненно, она должна была кончиться вместе с гибелью ее красоты.
Не в этом счастье.
Тот, с кем она связала себя на ту часть жизненного пути, который она осудила себя пройти без собственной воли, неосмысленно, как заблудившееся дитя — был от нее, от ее нравственного мира, в сущности, дальше, чем цветы, аромат которых она сейчас вдыхает, подняв вуаль с обезображенного лица. Человек чужой культуры, высокомерный и эгоистический, надменно-легкомысленный, скользил по ее судьбе с уверенностью натуры, чувствующей во всем свое превосходство. Он не сознавал, как его тонкая изящная рука формует из ее последнего жизненного запаса — безграничной нежности чистой души — ненависть к самой себе, ненависть к миру и, как следствие этого, самоотрицание.
Больные нервы, проводя в мозг больные ощущения, представляли все происшедшее этому мозгу в гигант- ски-преувеличенном, совершенно неправдоподобном виде. Сознание реагировало импульсивно, быстро и неправильно. Решения, одно другого безумнее, сменялись, как картины калейдоскопической трубки… И отвращение ко всему овладевало ею по временам с тем большей силой, чем продолжительнее был период сравнительного успокоения, вызванный целительной силой морфия.