Несмотря на весь свой вид, внутренне мистер Моррисон был все еще очень бойким, хотя его голос стал хриплым и слабым:
— Похоже, что это две моих любимых девочки, — он усмехнулся, его сонные синие глаза загорелись, когда мы вошли:
— Подойдите и сядьте поближе, чтобы я мог видеть вас обеих немного лучше. — И как только мы уселись, он начал дразнить нас — Нэнси, ты приобрела почти столько же жира, сколько я потерял. Хорошая жизнь на Парк-стрит, видно, тебе подходит?
Нэнси, которая действительно немного поправилась, поскольку ее работа стала намного менее трудной, покраснела, убирая выбившийся завиток со своей щеки.
— У Нэнси в эти дни намного меньше работы, — объяснила я, — есть другие слуги, которые помогают с большой частью обязанностей.
— Хорошо, — он улыбнулся, — это ей идет.
Это было верно. Цвет ее лица стал сливочным и ровным; ее щеки больше не пылали, карие глаза были ясными, а не отекшими, утомленными и налитыми кровью. Ее волосы больше не казались растрепанными и грязными, и она не прятала их под чепец. Они сияли прекрасным огненным оттенком.
— Если это действительно так, тогда тем более стыдно, что она не пришла на похороны своей хозяйки! — пробормотала кухарка, сразу, казалось, пожалевшая об этих обидных словах, и продолжила: — Но разве я не говорила всегда, что у Нэнси чересчур много дел на Кларэмонт-роуд, что она постоянно бегает вверх и вниз по лестнице, изматывая себя? Пальцы почти всегда стерты до кости, не так ли! — кудахтала она.
— Я не слишком возражала, — фыркнула обиженная служанка, которая, все мы знали, понаблюдав за ее изворотливым характером достаточно, пока она жила у нас часто говорила неправду. — И, вы должны знать, — возразила она, — я была больна в день похорон! — Она очень легко лгала.
Но разве не лгали все мы в эти дни?
— Хорошо, я надеюсь, что ты примешь тогда мои извинения и, возможно, не будешь возражать, если я попрошу, только в память о прошлом, чтобы ты пошла на кухню прямо сейчас и помогла мне с чаем, мы просто принесем все… — и кухарка вывела Нэнси из комнаты, громко болтая, оставив меня наедине с мистером Моррисоном.
Когда дверь плотно закрылась, он быстро наклонился и торопливо прошептал:
— Алиса, слушай теперь, ты должна изобразить слабость, как предложила в своем письме. Миссис Моррисон попробует избавиться от Нэнси на некоторое время, отослав ее за доктором или отправив на Парк-стрит за экипажем для тебя. Ты выполняешь свою часть, а мы делаем нашу…
Он прервался, услышав звуки возвращающихся шагов, я поднялась, сделав вид, что мы невинно беседовали, начав с самой первой вещи, пришедшей мне в голову:
— …И я так сожалею о том, что вы больны. Давайте надеяться, что это скоро пройдет.
Мистер Моррсион вздохнул, никакого ответа не требовалось.
— Я не знаю, каково это может быть, мисс Алиса. Потерять аппетит сразу после Рождества… и возвратится ли он? Я сказал миссис Моррисон тогда, что если кто и нашел шестипенсовик в пудинге, то это, должно быть, я… я, наверное, проглотил его, не зная о нем, и затем он застрял, как пробка, в моей кишке. Во всяком случае, таково мое объяснение! Сильнее огорчена и расстроена она… — И он кивнул на свою жену, которая носилась с тарелками. — Никто не может вынести того, чтобы не съесть всю ее сдобу, о чем, я уверен, ты знаешь достаточно хорошо! Но остался только я, чтобы есть все это в эти дни, это факт, — он тяжело вздохнул. — Старая склочница едва ли знает, что сделает со мной… таким образом, я надеюсь, что вы, молодые леди, поможете сегодня справиться с этими пирогами, или кто-то будет очень разочарован, я предупреждаю. — Он подмигнул, пока Нэнси передавала дымящуюся, горячую чашку чая, и продолжил теперь более официально, став весьма серьезным: — Но я скажу вам кое-что. Мое время иссякает, боюсь, мне осталось недолго…
— О Джон! — воскликнула кухарка, произнося его имя, которое я никогда не слышала прежде.
— Позволь мне закончить, женщина, — он медленно поднял дрожащий палец. — Я только хотел сказать, когда мое время придет, я не стану бояться. И вы знаете почему? — Он, улыбаясь, посмотрел на меня. — Потому что твоя мать как-то сказала мне о моей старой маме, умершей в тот день много лет назад. Мы никогда не вспоминали об этом ни словом при миссис Уиллоуби, но однажды днем, когда я работал в вашем саду, Ада шла вниз по дорожке, разыскивая что-то или кого-то, и когда она почти была рядом, она схватила мою руку. Сначала я подумал, что-то случилось. Но она только сказала: «Вы очень грустны сегодня, не так ли, мистер Моррисон, но я должна сказать вам, что здесь рядом старая леди, она стоит прямо за вами сейчас и говорит мне, что ее имя Элизабет. У нее серые косы, на ней темно-синяя накидка, и она хочет, чтобы я спросила, помните ли вы время, когда вы заперлись в угольном сарае, крича и плача. Вы напоминали маленького трубочиста, когда вышли оттуда, заставив всех смеяться, потому что единственное, что было на вас видно — это два больших глаза и линии на щеках от слез». Мисс Алиса, в тот день, она в точности описала мою мать. И не было никакого способа, которым Ада Уиллоуби могла узнать, что она только что умерла — или про тот случай с углем. Это случилось, когда я был очень маленьким, и, по правде говоря, забыл про него. Но это было таким большим облегчением и помогло мне почувствовать себя лучше, осознать, что конца нет. — И затем он шаловливо улыбнулся: — Я надеюсь, после того как я умру, что смогу время от времени возвращаться и навещать миссис Моррисон, чтобы сказать ей доброе слово или два.