— Ах да, вы хорошо заплатили за предоставленные услуги. Но деньги отца должны быть отданы на основе любви и честности, мне кажется, так, сэр, и в этом вы нравственно несостоятельны!
— Если бы ты только знал! — закричал Тилсбери с берега. — Обвиняй сына своего любимого дедушки. Именно он выяснил, где скрывалась Шарлотта. Именно он разлучил нас, избив меня до полусмерти, угрожая убить ее и будущего ребенка, если я не оставлю их навсегда. Но он поклялся, он обещал позаботиться о вас, Чарльз… — голос Тилсбери дрогнул, и только на мгновение я подумала, что он сломается, но он поднял голову и продолжил говорить, его тон внезапно стал еще более жестким. — И у меня была причина доверять ему. Но он оказался подлым беспринципным лжецом. И когда я возвратился из Индии, из изгнания, в которое он отправил меня, я обнаружил, что отсутствовал слишком долго. Шарлотта была мертва, и вы, ее дети… ее близнецы… потерялись. Но я не бросил вас, не так ли? Я искал вас повсюду. Я использовал все средства и в итоге нашел вас. Проблема в том, Чарльз, что ты всегда сильно напоминал мне ее брата, и, возможно, мне следовало бы поступить по-другому, чтобы не видеть каждый день твое лицо, столь напоминавшее лицо Эдварда Фазэрингтона, лицо человека, который разрушил и испортил мою юность, человека, который погубил вашу мать… и это заставило меня презирать тебя, хотя ты был всего лишь невинным ребенком. А Эдвард, действительно виновный, избежал моей мести. Я узнал, что он умер там же, куда отправился я, чтобы сбежать от него. Война в Индии отняла у него жизнь. По крайней мере, это уберегло мои руки от того, чтобы они запачкались его грязной кровью.
— И что же тогда? Я был просто полезен? — голос Чарльза стал намного тише. — Что, если бы меня поймали во время кражи бриллианта? Какая судьба ожидала бы меня тогда? Вас это волновало?
— О, ты должен знать к настоящему времени, что вся жизнь — это риск и азартная игра. Только некоторые из нас более опытны в заговорах, чем другие. Это игра до конца, до последней победы, и я уверяю тебя, Чарльз, я всегда хотел победить.
— И во имя вашей идеи победить вы также довели мою мать до несчастной, преждевременной смерти?
— Нет! — закричал Тилсбери. — Я сказал тебе, меня обманули! Мое единственное преступление, которое я часто оплакивал, — это то, что я позволил обмануть себя с Индией, стал эгоистичным, забывчивым, скрывался слишком долго. Но клянусь, что я действительно любил ее. Преднамеренно я никогда бы не причинил ей боль. Наши отношения с Шарлоттой были обречены с самого начала, я был слишком молод, слишком беден, слишком наивен, слишком глуп, чтобы такие недобросовестные люди, как ваш дядя, могли надо мной издеваться и запугивать. Когда я услышал, что она мертва, я поклялся, что подобные ублюдки никогда больше не обманут меня.
— Но вы могли послать ей письмо, дать надежду, — рыдал Чарльз, — вы оставили ее, оставили долгие годы прозябать в нищете и терпеть позор из-за незаконнорожденных детей. Я презираю вас. Я ненавижу вас. Мне внушает отвращение мысль, что в моих жилах течет ваша кровь!
— Прибереги это отвращение для своего дяди, — бросил Тилбери. — Он скрыл ее таким образом, что ее нельзя было найти. Он погубил ее… и, без сомнения, погубил бы и вас, если бы остался жив и возвратился. Он единственный, кого ты должен ненавидеть.
Чарльз опустил голову и вытер рукой глаза, но затем вспомнил про Нэнси, которая все еще металась под дождем между водой и берегом, пока она растерянно слушала их перебранку, и спросил:
— Почему и ее вы тоже использовали как служанку, если ненавидели только меня?
— Я сказал вам… как она могла узнать правду, если не узнаешь ты и весь план окажется в опасности? Но в итоге для Нэнси все завершится как надо. Она поймет. Она простит меня.
Чарльз протянул свою руку, умоляя:
— Нэнси, вернись. Ты слышала, он страшный человек! Как он может по-настоящему любить тебя, если он столько лгал?
Мгновение она, казалось, колебалась, ее лицо сморщилось, слезы потекли по щекам, хотя это, возможно, был просто дождь. Может быть, она хотела поступить так, как просил Чарльз, но в тот момент я выкрикнула, хотя позже сожалела о том, что не придержала свой язык, поскольку я боюсь, что эти мои слова оказались решающими: