Мамина безупречная бледная кожа сморщилась и посинела, глаза вывалились и налились кровью, язык раздулся. Ее юбки болтались мягкими рваными складками около лодыжек, на уровне моих потрясенных, заспанных глаз, и я не могу забыть, как увидел с такой ужасающей ясностью, насколько грязной, черной, избитой и мозолистой была кожа ее ног, и почувствовал запах мочи. И рядом, в той зловонной луже, где также лежал табурет, опрокинутый на бок, валялся обрывок бумаги, на котором она что-то написала. Но от влаги все написанное превратилось в одно расплывчатое пятно. Говорят, что нельзя было разобрать ни слова. Даже после смерти никто так и не услышал Шарлотту.
— Чарльз, я так сожалею о… это так грустно, так ужасно. Что я могу тебе сказать?
Он резко меня прервал.
— Это было так давно, хотя ни один ребенок никогда не должен когда-либо становиться свидетелем таких ужасных сцен. Теперь я просто рассказываю тебе, чтобы ты могла хотя бы попробовать меня понять, узнать, что и кто я. — Вытерев с бровей пот, он продолжил: — После всего кто-то вероятно, был столь добр, что взял нас к себе, но я не помню кто и куда. Я знаю, что пытался сбежать, чтобы найти фермеского мальчика, так как он мог сказать им, что наша мать была настоящая леди, показать им большой загородный дом ее семьи. Но я не знал, где искать его. Некоторые говорили, что он убежал, когда услышал о новостях, другие, что отправился в Лондон по делам фермы. Меня уговаривали перестать врать, собраться и забыть ее, так как считали, что мама, должно быть, сошла с ума, потому что в тех краях не было никаких землевладельцев по фамилии Эллисон и это являлось плодом ее воображения. Так что наша мать не только оставила нас, но и сделала посмешищем, забив голову своими беспорядочными мечтами и ложью.
Нэнси и я оказались в приюте, в ужасном месте, которое стало нашим домом на долгие годы. Там мы часто бывали более голодны, чем тогда, когда наша мать забывала о нас, и питались только водянистым молоком, напоминавшим помои, с остатками несвежего, заплесневелого хлеба и, если повезет, парой гнилых картофелин на ужин. Детей часто били, никогда не говорили добрых слов и не целовали на ночь…
Но, по крайней мере, мы были вдвоем, и я пытался присматривать за Нэнси, хотя мальчики и девочки содержались обособленно, спали в отдельных спальнях, и иногда мы даже не виделись по несколько недель. В приюте детей никто не обучал. Даже дети, которым едва исполнилось три года, должны были отправляться за целые мили и работать в поле от рассвета до заката, на холоде или при дожде, расчищая поля под зерновые культуры, а после отпугивая птиц. Зимой, когда земля замерзала и на ней невозможно было работать, мы собирали солому для корзин, а старшие, наиболее способные девочки связывали ее.
По крайней мере, летом, когда дни становились длиннее, наши сторожа часто отсутствовали, распивая пиво, и оставляли нас без присмотра на полях вплоть до сумерек. Мы играли в салки на траве, делали мячи из старых кусков тряпок, связывая их вместе, мастерили летучих мышей из разных деревянных сучьев. Однако это время длилось недолго.
Мы всегда уставали и хотели есть, а мистер Дженкинс, тиран, управлявший тем местом, любил бить прутом тех, кто жаловался. Однажды он поколотил маленького мальчика до потери сознания. Тех же, кто попадался ему слишком часто, он угрожал продать или отправить работать в канализацию, хотя я думаю, что он подразумевал кое-что намного более худшее — бордель. Многие дети действительно куда-то исчезали, другие умирали от болезней и плохого обращения; третьи убегали… но куда? Мы, те, кто выжил, знали по крайней мере одно — что должны держать рты на замке и все делать так, как нам говорят.
Однажды, когда нам было приблизительно лет тринадцать, возраст, когда большинство отправлялись работать помощниками на ферму, становились слугами или превращались в уличных попрошаек, нас вызвали в его комнату. Напуганные, мы прятались в коридоре, нервно ожидая приказания изверга войти. К тому времени, когда дверь открылась, Нэнси была уже вся в слезах. Однако в проеме оказался совсем не Дженкинс, а высокий незнакомец, одетый в прекрасный костюм, державший в своей большой бледной руке трость с серебряным набалдашником…
Таких изысканных и элегантных людей мы редко встречали в нашем мире. Перед нами стоял властный человек с жестокими холодными глазами, свидетельствовавшими о том, что, если ему что-то нужно, он это получит.
Мы ожидали худшего, особенно увидев эту трость, и, взяв холодную трясущуюся руку Нэнси, я почувствовал, что внутри у меня все сжимается. Но затем послышался фальшивый и притворный голос мистера Дженкинса, и он объявил, что нам очень повезло, потому что мистер Тилсбери, благотворитель нашего дома, решил взять двух сирот под свою опеку в качестве слуг в свой дом. Мы были теми, кого он выбрал.