— Защитить меня! — я рассмеялась над этой жестокой шуткой. Очень хорошо понимая, что я попала в его западню, захвачена и «причислена к его коллекции», но отнюдь не защищена. Я только еще один экспонат, который будет храниться в его клетке. Побежденная, я резко откинулась на подушки и наблюдала, как мой тюремщик встал и одним тихим поворотом хорошо смазанного ключа закрыл дверь в прихожую. Однако двери в сад он оставил приоткрытыми, и умеренный, вечерний бриз все еще дул, поднимая легкую ткань.
Казалось, что множество невидимых фантомов толкались и изо всех сил пытались ворваться внутрь, бесшумно стараясь освободить меня, но ни один из них не мог достичь почвы. И возможно, потому, что они все это время знали правду, с которой я должна была теперь смириться, эти пальцы уже касались моей плоти, руки мягко раздвигали ноги, кладя мои ступни на края стула, и что он уже склонял свою голову, чтобы поцеловать мягкую кожу моего внутреннего бедра там, где заканчивался шелковый чулок, я не сделала ни малейшей попытки его остановить. Жертва уступила греху и соблазну, почти не сопротивляясь.
— Я думаю, что теперь мы понимаем друг друга, — сказал он со вздохом. — Я знаю, что мы успели…
Все прошло весьма удачно, и если тайны зачатия ускользнули от меня раньше, с того дня у меня не осталось никаких сомнений. Эту эгоистичную страсть, возможно, нельзя было преподать более искусно, с большей практикой или опытом. И потом, когда мы лежали все еще на полу, наше дыхание постепенно замедлилось, а пот высох. Внезапно я почувствовала себя бесстыжей и быстро схватила свое мятое платье, сорочки и чулки, валявшиеся в куче на полу. Воздух вокруг нас пропитался запахом мускуса, смешанного с потом. Я ощутила, как теплая густая липкая жидкость медленно течет по внутренней части моей ноги, и внезапно почувствовала себя грязной.
— Итак, — сказал он, застегивая свою рубашку и помогая мне одеться, снова кладя руку на маленькую твердую выпуклость лифа моего платья, — теперь у нас есть больше, чем только этот ребенок. Ты более чем желанная хозяйка. И теперь, когда я получил тебя, я буду волноваться гораздо меньше о том, что тебя возьмет кто-то другой!
— Вы можете думать, что вы заполучили меня… — со слезами на глазах начала я, понимая, что мои действия в этот день окончательно похоронили все мечты о будущем с Чарльзом.
— …О, я думаю, что мы еще познаем радость близости, — прервал он. — Но пока мы должны ехать к твоей матери, которая ждет нас. Помни, она убеждена, что Чарльз Эллисон, которому она никогда не доверяла, отец этого ребенка. Правда, без всяких на то оснований, о чем, я полагаю, мы оба знаем. Он очень честный, порядочный и очаровательный молодой человек. Но она так совсем не думает, и я не хочу, чтобы ты переубедила ее… по крайней мере, не сейчас.
Удивившись, что он догадался о моих чувствах к Чарльзу, я опустила голову, избегая смотреть на него, и почувствовала, как его рука легко коснулась моей, когда он сказал:
— Прежде чем мы уйдем, у меня есть кое-что, что принадлежит тебе, что я обязан был возвратить раньше. Ты должна знать, что я никогда не беру и не храню чужое!
Из кармана своего жилета он извлек маленький яркий предмет. Сначала я почувствовала только отвращение, подумав, что между его пальцами блеснула монета. Но нет — это была пуговица от одного из моих платьев, того, что я надела в тот день, когда пробралась в его комнату в Глочестере.
— Я думаю, что мы оба знаем, где я нашел это. — Его голос теперь звучал очень холодно и строго: — Могу ли я надеяться, что в следующий раз, когда тебе захочется поиграть в детектива, ты будешь больше заботиться о том, чтобы не оставлять улики, вместо того чтобы искать их? — Он широко улыбнулся, зная, что провел меня… по крайней мере, тогда и, отпирая дверь, повернулся, чтобы предупредить: — Хорошенько запомни мои слова хорошо, Алиса. Ты должна слушаться меня во всем или очень скоро пожалеешь об этом, и не только ради себя самой, но и ради любого, о ком ты заботишься сейчас или будешь заботиться в будущем.
Догадывался ли он, что я знала о бриллианте, сказать было трудно. Но ради того, чтобы спасти Чарльза и, возможно, даже ребенка, которого я теперь носила, мне нужно было молчать о том, что произошло между нами.
Всего за несколько месяцев моя жизнь круто изменилась. Теперь я замкнулась в себе, постоянно размышляла и дулась, я почти выходила из своей комнаты и практически не покидала дома, убежденная, что любой незнакомец, мимо которого я пройду, заметит черное чувство вины, которое я испытывала, и станет презирать меня. И будет прав. Я ненавидела себя за то, что поддалась соблазну, что с жадностью и нетерпением продала свою собственную душу там, на Парк-стрит.