Само собой разумеется, что этот совет не был учтен.
Однажды вечером она спросила, есть ли что-нибудь особенное, что я хотела бы забрать из дома, и я пробормотала:
— Нет, только свободу! — стоя на коленях, я умоляла, чтобы она отвезла меня туда, поскольку я чувствовала себя очень потерянной и тосковала по дому. Но мама печально покачала головой и оставила меня одну, и слишком поздно я вспомнила о фотографии папы, все еще прикрепленной к моему зеркалу. Через запертую дверь я крикнула, чтобы она, когда заедет домой в следующий раз, принесла ее. Но мама или не слышала меня, или просто забыла.
Тилсбери появлялся редко, но, когда я его увидела, он говорил только с мамой или просил Нэнси выполнить какую-либо работу. В основном он отсутствовал, занимаясь своими делами.
Я волновалась и плакала от того, что мне не позволили попрощаться с Моррисонами. Но мама заявила, что уже рассчитала их, заплатив хорошие деньги, и якобы они были рады уйти в заслуженную отставку. Она полагала, что Моррисоны скоро покинут Виндзор и переселятся поближе к своей семье в Дорсет.
Казалось, что это не очень беспокоило ее:
— Они передают тебе свой горячий привет и, конечно, очень сожалеют, что не смогут увидеть тебя. Но они поняли, когда я объяснила, как тебе плохо и что твое здоровье нельзя ставить под угрозу… Ведь если бы я позволила им навестить тебя, ну, в общем, они тотчас догадались бы о твоем состоянии… Только представь, как это их огорчило бы…
Ее слова безжалостно жалили меня, я заплакала из-за утраты единственных друзей своего детства, однако я знала, что мама не остановится ни перед чем, лишь бы только все ее тайны не вышли за пределы Парк-стрит. Я узнала вкус того сладкого густого чая, который она принесла мне. В него было добавлено снотворное, делавшее меня более послушной и спокойной. Но в эти дни я даже радовалась наркотикам, так как они помогали мне забыть о моем горе. Проснувшись, я почувствовала себя уставшей и желала как можно скорее освободиться от своего бремени, видя, как мой живот с каждым днем растет.
Однажды вечером я сидела рядом с мамой, игнорируя ее болтовню, опустошенная и утомленная. Но я тосковала по чему-то или о чем-то, что могло бы случиться. Мне необходимо было разогнать скуку этих бесконечных жарких дней, когда даже нарисованные на стенах цветы и листья казались поникшими, а непристойно танцующие женщины выглядели ленивыми и вялыми.
Я спросила:
— Когда ты собираешься взять нас в Америку, мама?
— Только после того, как родится ребенок. Грэгори хотел бы, чтобы все мы поехали прямо сейчас. Но я не буду рисковать, вдруг ребенок родится преждевременно. Мы останемся здесь, пока ты благополучно не разрешишься… но так или иначе, — радостно напомнила она мне, — сначала мы должны пожениться.
Несколько дней спустя, когда я выглянула в окно и наблюдала за черными дроздами, клевавшими червей на лужайках, вдыхая ароматы глицинии, которые доносил бриз, и наслаждаясь теплотой нежного солнца, в комнату вошла мама. Через ее руку было перекинуто платье.
— Смотри, — сказала она, указывая на серый шелк, — мы с Нэнси переделали лиф и добавили несколько подкладок — теперь платье должно тебе подойти.
— Это для вашего великого события? — безразлично спросила я.
— Да. Послезавтра состоится церемония, и мы очень хотим, чтобы ты присутствовала на ней. В нашей новой жизни мы должны делать все правильно, начиная с этого брака — даже при том, что он состоится в тайне. Но мистер Тилсбери настаивает, чтобы ты была там. В конце концов, в Нью-Йорке он станет твоим новым отцом.
Я отвернулась и добавила:
— А также отцом твоего внука.
Утром перед свадьбой я не видела ее вообще. Это был еще один теплый день, в комнате стало невыносимо жарко из-за огня, разведенного Нэнси, чтобы нагреть щипцы для волос. Пока она делала мне локоны, от жары я чуть не упала в обморок, подумав о том, зачем это нужно, в конце концов, кто мог меня там увидеть? До меня доносилось пение птиц за окном, а возможно, и тех нарисованных существ, громоздившихся вокруг меня. Потоки яркого света сияли, как факелы, прокладывая спасительные дорожки по темным, мрачным стенам. Как я хотела бы последовать за ними и пройти прямо сквозь стены, даже если такая свобода требовала моего присутствия на этой свадьбе.
Раздался сильный стук в дверь, и дворецкий Тилсбери объявил, что экипаж готов. Нэнси поспешила наверх взять свою шляпу и затем помогла мне спуститься вниз по лестнице. Мои ноги от такого бездействия и, без сомнения, от маминой микстуры за долгие недели заключения совсем ослабли и не слушались меня. Наконец мы спустились по каменным парадным ступеням к тому месту, где стояла карета, хотя в такой солнечный день я предпочла бы открытый экипаж.