Ночью я проснулась, обнаружив свою дверь не только не запертой, но и широко открытой. Обрадовавшись такой внезапной свободе, я подхватила хныкающего ребенка и вышла на лестницу. Лунный свет слабо сиял через высокое гравированное окно, за которым уже занимался рассвет. Где-то внизу задумчиво и медленно тикали старые часы, половицы тихо скрипели, а в саду пел свою сладкую утреннюю песню черный дрозд. Все казалось очень спокойным, и я, прижав ребенка к груди, вдыхала и целовала его волнистые темные волосы… пока внезапно не вздрогнула от звука хлопнувших дверей и напряженных приглушенных голосов, доносившихся из нижней комнаты. Одной рукой схватившись за перила, я выглянула в спиральную лестничную клетку и внезапно почувствовала слабость и легкое головокружение. Я качнулась вперед и чуть не выронила ребенка. Мое сердце почти замерло, а затем начало колотиться от страха, потому что представила, что могла увидеть, как он разбился на смерть и лежит теперь в зале прямо на холодных плитках.
Задрожав, я прислонилась спиной к стойке перил и медленно сползла вниз, а потом зарыдала. Ребенок на моих руках был таким крошечным, таким беззащитным и хрупким. Мы оба были покинуты здесь, беспомощные и потерянные.
Но хотя тогда я была испугана и одинока, то, что случилось позже, оказалось намного страшнее.
Утром, когда я проснулась, я обнаружила, что некоторые из моих платьев лежат на стуле в гостиной вместе с грудой новых юбок, чулок и ботинок. Была ли очередная какофония воплей достаточной для того, чтобы вернуть одежду и свободу? Нэнси, наверное, принесла их сюда, пока я спала. Возможно, это она приходила в дом рано утром. Или, возможно, вернулись мама и Тилсбери?
Выбрав тонкое синее хлопковое платье, я раскинула юбки и кружилась по комнате, смеясь, я слышала, как со свистом развевается мягкая ткань, и мечтала о том, что Чарльз все еще любит меня и простит, что я найду его везде, где бы он ни был, и в конце концов спасусь. Но этот момент свободы длился недолго. Уголком глаза я заметила какое-то движение и замерла на месте со все еще раскинутыми в стороны руками. Я увидела, что в дверном проеме стоят две фигуры: Тилсбери и Нэнси. Они оба были похожи на статуи. Сразу поняв, что что-то не так, я быстро спросила:
— Где мама? Разве она не вернулась? Разве она не придет повидаться со мной?
— Ты должна сесть, — сказал он, подходя ближе и мягко беря меня за руку.
— Нет, — я отскочила. — Не трогайте меня!
— Мисс Алиса, возможно, вам лучше сесть, — начала Нэнси. В это время ребенок проснулся и зашевелился, начав издавать скулящие хлипы. В некотором испуге Тилсбери растерянно оглянулся, как будто не зная, что делать.
— Я пойду? — предложила Нэнси, в ее голосе послышалась вопросительная интонация.
— Да, и закрой дверь, хорошо? — последовал его напряженный ответ. — Нам с Алисой нужно поговорить.
Когда мы приехали на Кларэмонт-роуд, чтобы взглянуть на нее, мама была в своей спальне. Он сказал, что она попросила отвезти ее туда. Таким образом, рядом с моей кроватью, возможно, находился ее дух… но не она. Это тело, лежавшее на кровати, являлось всего лишь пустым сосудом — прекрасное, бледное, мраморное изображение, имевшее сходство с Адой Уиллоуби, но лишенное любой сущности или искры, которая действительно была ею.
В скором времени Тилсбери сказал, что мы должны уйти, так как нужно сделать некоторые приготовления. Тогда я потеряла самообладание и начала хихикать, но хихиканье превратилось в удушливый, истеричный смех, прекратившийся только тогда, когда я встала, указывая и крича:
— Посмотри на него, Нэнси! Кого он напоминает тебе? Я всегда думала, что он должен быть владельцем похоронного бюро — такой мрачный и ложно почтительный со всей своей клиентурой. Но это для него лишь дело… индустрия смерти, которую мистер Тилсбери так любит!
— Мисс Алиса! — закричала она, ошеломленная моей непристойной вспышкой.
— Оставь ее, — он махнул рукой служанке; его глаз нервно дернулся, и он терпеливо сказал мне на ухо:
— Алиса, мы действительно должны теперь уйти. Это было ужасным потрясением…
— …И что?…оставить мою маму здесь… совсем одну? — я не могла поверить в услышанное. — Мы не можем оставить ее одну в этом доме, закрытом, как могила, уже покрывшемся паутиной и пылью.