— Ну?
— Не узнаешь?
— Не узнаю.
Помолчав, верзила предложил:
— Может, выпьем?
— Выпьем.
Они чокнулись, и верзила первым отправил в широко раскрытый рот коньяк, едва не проглотив рюмку. Семен Семеныч попытался повторить этот жест, но у него не получилось. Пришлось пить, как обычно.
— Я тебя тоже не сразу узнал,— заявил вдруг верзила, поставив рюмку на стол.
— Да?
— Угу. Ты зачем усы сбрил?
— Что?
— Я говорю — зачем усы сбрил, дурень! Покачавшись, Семен Семеныч переспросил:
— У кого сбрил?
Однако верзила ответить не успел. Выросший за его спиной Кеша вежливо наклонился и поинтересовался:
— Простите, с кем имею честь?
— Лодыженский, Евгений Николаевич,— представился, вставая, верзила.— Школьный друг этого дурика.
Он показал пальцем на Горбункова, которому, казалось, было уже абсолютно безразлично все, что происходило вокруг.
— Вы не знаете, зачем Володька усы сбрил? — спросил уже у Кеши верзила.
— Усы? — переспросил Кеша и, больше не обращая внимания на верзилу, присел рядом с Горбунковым. Вкладывая его загипсованную руку в висящий на шее платок, он потребовал: «Объясни ему, почему Володька сбрил усы».
Затем налил очередную рюмку и поднес ее ко рту Семен Семеныча:
— Пей. У нас очень мало времени. Пей, Сеня.
— Сеня?! — изумился все еще стоявший сзади верзила. Семен Семеныч покорно выпил.
Через несколько минут непонятно как оказавшийся за их столом верзила, понявший наконец, что обознался, весело пытался оправдаться:
— Вы уж простите! Обознался!
Он склонился всей своей могучей фигурой к Семен Семенычу и добавил:
— Вот если бы вам усы — были бы вылитый Володька Крынкин, мой школьный товарищ.
— Товарищ, у вас когда самолет? — строго поинтересовался Кеша.
Спохватившись, Евгений Николаевич посмотрел на часы: ,
— Да... пора.
Уже вставая и протягивая на прощание руку Семен Семенычу, он сказал:
— Ну, будете у нас на Колыме...
Кеша вдруг натужно закашлялся, словно внезапно поперхнувшись.
— ...Будете у нас на Колыме — милости просим!
— Нет,— ответил еще не отдышавшийся Кеша, пожимая протянутую руку.— Лучше вы к нам...
«А хорошо, что он не контрабандист,— с умилением, стараясь победить хмель, думал об ушедшем Семен Семеныч.— Симпатичный мужик... Зачем же я так напился?»
Кеша закурил и кончиками пальцев тронул поставленную на локоть руку Семен Семеныча. Рука тут же свалилась со стола. Вернув ее обратно, Кеша спросил:
— Сеня, ты уже дошел до кондиции?
— Нет...
— Нет? Тогда еще по рюмочке.
— Нет-нет,—остановил друга Семен Семеныч.— Больше не буду.
— Должен!
— Нет! — Горбунков прикрыл ладонью рюмку.
— Сеня! Ты меня уважаешь?
— Уважаю, но пить не буду!
— Тогда я тебя укушу.
— Кусай,— безразлично сказал Семен Семеныч и протянул торчащие из гипса пальцы.
Слегка качнувшись и чуть не свалившись со стула, Кеша больно впился зубами в пальцы. Как ни пытался Семен Семеныч оторвать руку, Кеша не разжимал зубов.
— Кеша... пусти... люди же кругом, ну что ты! — умолял Семен Семеныч.
Устав, наконец, Кеша разомкнул челюсти.
— А под дичь? — вдруг спросил он.
— Под дичь — буду,— кивнул Горбунков.
— Федя, дичь! — громко крикнул Кеша куда-то в сторону.
— Дичь! — в тон ему повторил Семен Семеныч.
Через несколько секунд перед их столиком появился Федя, державший на растопыренных пальцах огромное блюдо, на котором, распростерши крылья, красовался огромный фазан.
— Это дичь? — недоверчиво спросил Семен Семеныч.
— Это дичь? — вторя ему, уточнил у Феди Кеша.— И почти сразу же повторил: — Дичь.
— А под дичь водку не пьют,— все еще старался увильнуть Семен Семеныч.
— А что пьют?
— Ну вот это...— и он, издав какой-то странный шипящий звук, широко развел руками.
— Понял, понял,— сказал Кеша.— Федя, еще по сто пятьдесят шампанского — и все!
Федя принес шампанское.
— За тебя,— поспешно чокнулся Кеша и сразу выпил.
— Спасибо,— успел сказать Горбунков, однако не успел чокнуться.
Неожиданно перед столиком появился Борис Савельевич:
— По-моему, вам пора освежиться...
Коротко кивнув, Кеша вскочил на подкашивающихся ногах и обнял за плечи Семен Семеныча.
— Сеня, нам пора освежиться... Быстро... Пойдем... Пойдем...
— А дичь? — спросил Семен Семеныч, неумолимо увлекаемый куда-то Кешей.
— Дичь не улетит. Она жареная. Быстро. Не шали, не шали, Сеня... Пойдем...
Семен Семеныч шел, подталкиваемый другом к выходу. Наконец, он беспомощно спросил:
— Куда мы?
— Строго на север порядка пятидесяти метров. Быстро, Сеня... Пойдем...
Они были уже у самой двери, когда Семен Семеныч, с непонятно откуда взявшейся силой оттолкнул Кешу в сторону так, что тот чуть не свалился на пол, и, не оглядываясь, пошел через весь зал к небольшой эстраде, где, лениво что-то наигрывая, сидел за роялем музыкант.
— Сеня! — крикнул вдогонку Кеша.
Но Горбунков его больше не слышал. Пошептавшись о чем-то с пианистом, он подошел к микрофону и, чтобы не упасть, ухватился за его штатив двумя руками. Микрофон ответил громким гулом, разнесшимся по залу. Все насторожились: и Кеша, и Борис Савельевич, и Федя, и сам шеф, и его красавица-агентша, и подоспевший к этому времени Володя, и много-много еще разного народу.
Найдя, наконец, равновесие, Семен Семеныч громко объявил в микрофон:
— Песня про зайцев!
Зазвучало вступление.
В темно-синем лесу,
Где трепещут осины,
Где с дубов-колдунов
Облетает листва,
На поляне траву
Зайцы в полночь косили
И при этом напевали странные слова:
«А нам все равно, а нам все равно,
Пусть боимся мы волка и сову,
Дело есть у нас,
В самый жуткий час
Мы волшебную
Косим трын-траву!»
А дубы-колдуны
Что-то шепчут в тумане,
У поганых болот
Чьи-то тени встают,
Косят зайцы траву,
Трын-траву на поляне
И от страха все быстрее песенку поют:
«А нам все равно,
А нам все равно,
Пусть боимся мы волка и сову,
Дело есть у нас:
В самый жуткий час
Мы волшебную
Косим трын-траву!
А нам все равно,
А нам все равно,
Твердо верим мы
В древнюю молву:
Храбрым станет тот,
Кто три раза в год,
В самый жуткий час
Косит трын-траву!»
Кеша все же нашел в себе силы подобраться к отплясывающему у микрофона в такт песне Семен Семенычу. Он долго и тщетно пытался стащить его с эстрады, но Горбунков, продолжая петь, упирался и даже в какой-то момент так сильно пнул друга носком ботинка в грудь, что тот повалился на пол и долго не мог подняться, смешно барахтая ногами и тем самым вызывая новые взрывы хохота в зале.
А нам все равно,
А нам все равно,
Станем мы храбрей
И как дважды-два
Устоим хоть раз,
В самый жуткий час
Все напасти нам
Будут трын-трава!
Музыканты дружно затеяли веселый проигрыш, и Семен Семеныч вовсю пустился в пляс, далеко выбрасывая вперед ноги и все время натыкаясь ими на ошивавшегося у эстрады Кешу. Тот, словно мяч, подбитый ногой опытного футболиста, летал по залу, спотыкаясь и едва удерживаясь на ногах. Он понимал, что и на этот раз дело было завалено, но его пьяный мозг не мог с этим смириться. Давая волю своему отчаянию, Кеша запихнул в рот два пальца и, набрав в легкие побольше воздуха, попытался свистнуть, чтобы помешать вдохновенному выступлению Семен Семеныча. Но свист не получился.
Разошедшийся вовсю Горбунков, уже раз двадцать повторивший припев, все никак не мог остановиться. Подскочив к нему в последнем отчаянном порыве, Кеша с силой рванул на себя микрофон, увлекая за собой Семен Семеныча. Сила инерции заставила их непослушные после выпитого тела, сплетенные в нечаянном объятии, покатиться по залу сметая все на своем пути.