Вначале они с женой радовались шипящему, хрюкающему магнитофону «Электроника», на котором можно было гонять без остановки «Я буду долго гнать велосипед» или «Звезда по имени Солнце», а когда переехали в однокомнатную квартиру, неожиданно доставшуюся Степану в наследство от деда, они были просто счастливы.
Теперь никто не мог им помешать, и, просыпаясь утром в выходные, они долго валялись в постели, врубив музыку на всю катушку, потом уплетали бутерброды с российским сыром, запивая его дешевым растворимым кофе из кружек с полустертыми незабудками по краям, тоже доставшихся по наследству, к обеду размораживали запасенные на целый месяц пельмени, варили из них суп – и не было на свете ничего вкуснее, а самым большим приключением считалось поехать в подмосковный пансионат и кататься на лыжах по сосновому бору.
Потом родилась Катюша… жена стала раздражаться по всякому поводу и без, злилась из-за нехватки денег. И Степан сделал все, чтобы решить эту проблему. Яна не знала как, никто не знал…
Вдруг всего у них стало достаточно и даже больше – дома теперь имелась стереосистема, и всевозможной музыки было навалом; покупали они не растворимую бурду, почему-то называемую в народе «кофе», а настоящую арабику в зернах, и мололи эти зерна в модной машинке; пили его из сервиза, изготовленного по эскизам девятнадцатого века, а не из бабушкиных треснутых кружек; заедали кофе французскими тостами с настоящим швейцарским сыром; обедали не дома, а в каком-нибудь ресторанчике, причем обязательно каждый раз новом, хобби у них появилось такое, пробовать разную кухню; а уж отдыхать они ездили…
И Катюшу возили по Диснейлендам. Степан до сих пор помнил, как она смеялась, как развевались по ветру ее светлые косички, когда она кружилась на каруселях.
– Папа, папа, еще! – требовала она.
И они катали ее, потом, уже изнемогающую от усталости, приводили в номер, укладывали в постель, а сами шли гулять.
Только во время прогулок каждый думал о своем – он о работе, всегда о работе, и ничего не мог уже с собой поделать, а она… он и сам не знал, о чем она думала, ему было не интересно, в конце концов, у него есть дела поважнее, чем копаться у нее в голове.
Так у них и шло… Его бизнес расширялся и требовал все больше сил и времени, а Яна маялась от безделья – работать не было нужды, никаких серьезных увлечений у нее не сложилось, если не считать любовных и исторических романов, к которым она пристрастилась то ли от пресыщенности, то ли, наоборот, от безысходности, а дочь, постепенно подрастая, все меньше и меньше нуждалась в ее опеке.
Продолжалась такая жизнь семь лет, в итоге осталось только взаимное раздражение, и Степан не стал доискиваться причины этого, просто решил, что хватит.
До сих пор он помнил, ощущение свободы, когда ему выдали на руки свидетельство о разводе. И еще почему-то отчетливо помнил их последний разговор, после которого они разъехались и никогда, ни одной ночи больше не провели под одной крышей.
… Как-то утром после поездки на Багамские Острова они проснулись и ни с того ни с сего, начали ссориться, что случалось теперь очень редко – и это наскучило. Яна стала обвинять Степана в невнимании, в черствости и эгоизме, а потом в порыве гнева воскликнула:
– Почему я живу не в Средневековье? Там было хорошо – рыцари совершали настоящие мужские поступки ради своих дам! Хочу в средневековую Европу!
А Степан возьми, да и ответь:
– Тебе туда нельзя – тебя там сожгут!
Это был их последний разговор. В следующий раз они увиделись уже у адвоката, когда делили имущество и дочь.
С тех пор смыслом его жизни стала работа еще в больше степени чем раньше. Потом как-то он прочитал в одном журнале умное слово «трудоголик» и понял, что превратился именно в этого самого трудоголика. Еще там писали, что в развитых странах такое состояние считается болезненным, его надо обязательно лечить, и у них там существуют даже специальные реабилитационные программы для таких случаев.
Но Степан не желал ничего менять, по крайней мере до вчерашнего дня не желал. Он вел холостяцкую жизнь и был весьма ею доволен – как пел Боб Марли «Нет женщин, нет слез». Впрочем, женщины у него бывали, и брюнетки, и рыжие и всякие разные, но все они не добирались до его сердца, приходили и уходили, и след их был подобен следу рыбы в проточной воде.